А ты, Ермилов, говоришь – не слышал про таких. Да все они, бабы, одинаковые. Просто мы, славяне, добрые. Мы своих баб попустили, вот они нам на голову и влезли. А кавказцы своих вот так, в кулаке держат, вот они и не борзеют, как наши.
– А что потом с этой Гюльнарой было? – подал голос молчавший до этого Шамшур.
– Хрен его знает. Я когда сюда приехал, она к заставе уже не ходила. Но в селе я её пару раз видел. Пацаны со старших призывов её узнавали и подкалывали. Как, мол, живёшь, Гюльнара? Тимоша не пишет?
– И она что?
– Нет, говорит, не пишет, – засмеялся Седой. – Но я знаю, что он скоро приедет и меня заберёт. И буду я, говорит, его законной женой. Пацаны, конечно, ржут с неё, а ей хоть бы хны.
Шамшуру стал неприятным этот разговор, и он вышел из курилки. Сама мысль о том, что, может, и о нём будут когда-то травить подобные пошлые байки, ему претила. Однако оба товарища Шамшура не собирались его оставлять. Они встали и вышли за ним. К счастью, их внимание отвлёк появившийся на крыльце Кирильчук.
Младший сержант был в благодушном расположении. Только что он вернулся из очередного наряда и сытно пообедал. Как уже повелось, процесс приёма пищи сопровождался личным присутствием повара. Специалист в области приготовления блюд находился рядом не потому, что испытывал симпатию к Кирильчуку, а, скорее, наоборот. Разве можно к человеку хорошо относиться, если он мелкий пакостник?
Младший сержант имел гнусную манеру вытирать губы оконной занавеской. Никто не может сказать, с каких пор он повадился так делать, но когда это вопиющее бескультурье было обнаружено, оно уже вошло у него в привычку.
Всё началось с того, что новый начальник заставы майор Зыкин в ходе рейда по проверке чистоты и порядка на территории подразделения обнаружил в помещении пищеблока ужасающую по своему виду занавеску. Тотчас же был вызван ответственный за её состояние заставской солдат-повар. Бедняга хлопал глазами, разводил руками, но так и не смог вразумительно объяснить, почему оконная занавеска в столовой выглядит хуже, чем тряпка, которой бойцы протирают свои автоматы после смазки.
Повара, естественно, наказали генеральной уборкой и санитарной обработкой всего подконтрольного ему хозяйства. С честью выдержав все испытания, он между тем затаил обиду на таинственного вредителя и решил его вывести на чистую воду. Повар начал втайне следить за всеми солдатами и даже офицерами, посещавшими пищеблок.
И вот наконец день реабилитации его незаслуженно запятнанной репутации настал! В присутствии трёх свидетелей, одним из которых оказался замначальника заставы лейтенант Гаязов, был пойман в момент вытирания губ младший сержант Кирильчук.
С тех пор между поваром и младшим сержантом возникла неприязнь, вылившаяся в открытое противостояние. Дело в том, что Кирильчук и не собирался отказываться от своей свинской привычки и при каждом удобном случае норовил вытереть толстые испачканные жиром губы о благородный занавесочный поплин. Повар же считал делом чести защиту оконной занавеси от надругательства. Эта поплиновая занавеска превратилась в эдакое знамя борьбы против хамства и нечистоплотности младшего сержанта.
Застава сразу же разделилась на два лагеря. В первом, состоявшем из приятелей Кирильчука, считали, что ему можно простить эту невинную слабость. Остальные целиком поддерживали повара.
Личный состав с интересом наблюдал за противостоянием двух принципиальных противников. Когда Кирильчук садился есть, повар вынужден был бросать все дела. Он торчал в дверях между кухней и комнатой для приёма пищи, чтобы вовремя пресечь посягательство на занавеску. Судя по жирно лоснящимся губам младшего сержанта, сегодня эта занавеска осталась нетронутой.
На Кирильчуке были надеты камуфлированные брюки и резиновые банные тапки. Майку он снял, и она висела у него на плече.
Вышедшие из курилки солдаты сразу обратили внимание на то, что у Кирильчука было довольно объёмистое пузо, которое он лениво почёсывал, благодушно щурясь на тёплом весеннем солнышке. Большинство военнослужащих срочной службы имеют животы тощие, впалые или рельефно накачанные. В крайнем случае, встречаются животы, слегка вздутые от обильной или не совсем здоровой пищи, но чтобы солдат имел брюхо, как у беременной в середине второго триместра, – это большая редкость. Обладателем такой редкости являлся младший сержант.
Увидев такую картину, сержант Заиц скорчил идиотскую физиономию и, подобострастно согнувшись, бросился к Кирильчуку.
– Как себя чувствуете, мамочка? Не тошнит уже? Какой у нас срок?
Заиц нагнулся к животу и, сведя глаза к переносице, стал делать вид, что прислушивается к звукам внутри. Кирильчук начал ему подыгрывать, ещё больше выпятив брюхо, он обхватил его руками и, закатив глаза, томным голосом произнёс:
– Всё хорошо, доктор, только ножками по ночам стучит. Наверное, наружу просится.
– Это ему кислорода маловато. Больше гуляйте, мамочка.
Потом Заиц положил свою ладонь чуть правее пупа и гнусавым голосом произнёс:
– А ну, мамочка, мы посмотрим, где у нас головка! – и начал щекотать младшего сержанта.
Тот не выдержал и, заорав, начал отбиваться от Заица. Тому на помощь со злорадным хохотом кинулся Ермилов. Пользуясь суматохой, Шамшур незаметно улизнул.
Глава 6. Золотой оскал
Они шли вдоль пологого берега, почти у самой воды. В этом равнинном месте Аракс широко разливался и, успокоившись, замедлял ход. Ниже по течению следовал крутой изгиб реки, и начинались скалы. Они зажимали русло в каменные тиски, и вода, поднявшись и вспенившись, с недовольным рокотом устремлялась дальше.
Джамаля сняла туфельки и, аккуратно ступая босыми ногами по обкатанной гальке, медленно брела навстречу речному потоку. Шамшур шагал вслед. То и дело он поднимал какую-то веточку и тщательно обдирал кору на ней. Когда ветка оставалась совершенно голой, он, покрутив её в руках, выбрасывал и, тут же подобрав с земли новую, принимался её очищать. Солдат нервничал. Он до сих пор не знал, что думала о нём Джамаля после его признания недельной давности. Эта неопределённость висела на его душе тяжёлым грузом.
Они были не одни. Впереди медленно двигались овцы, неподалёку брели брат Джамали и её невестка, рядом с ними трусила собака. Эльнур лениво постукивал палкой по спинам отстававших овец и думал о предстоящем выстреле из ракетницы. Лейла же беспокойно оглядывалась по сторонам и хмурилась. Ей очень не нравилась открытая местность, по которой они шли.
Когда Лейла узнала, что её золовка собралась снова идти к реке, то не на шутку разнервничалась. Подумать только, ей поручили присматривать за девочкой, а она, вместо того чтобы беречь ту от посторонних бесстыжих глаз, сама водит её на свидания! И ладно, если бы это были встречи с азербайджанским юношей из хорошей семьи! Но ведь глупая девчонка заинтересовалась солдатом! Женщина попыталась отговорить Джамалю от столь сомнительного увлечения, но натолкнулась на неожиданное упрямство. Девчонка во что бы то ни стало решила увидеться с солдатом, и была готова идти на границу даже без сопровождения.
В их семье все были такие – если что-то себе вдолбили в голову, то ни за что их не переубедить! Брат Джамали Фархад такой же упёртый. Ведь была у него возможность избежать службы в армии. Родственники могли его откупить, но он отказался. Он даже не захотел служить у себя на родине, а отправился в Нагорный Карабах. Видите ли, без него Карабах не освободят! Герой выискался! Только герои не всегда возвращаются домой живыми!
Лейла задумалась о своём молодом муже, и у неё заныло сердце. Последние его письма, написанные ещё в марте, она получила из Шуши. Город в самом центре Карабаха находился совсем близко к мятежному Степанакерту. И хоть супруг писал, что пребывает на настоящем курорте и у него всё замечательно, женщина ему не верила. Теперь к тревожным мыслям о Фархаде прибавилась ещё одна головная боль – его сумасбродная сестра.
Хмуро взглянув на идущую следом пару, женщина прикрикнула на овец. Поскорее бы уйти в более укромное место! Ещё эти два солдата, шагающие по дороге, привлекают внимание. Того гляди, кто-то увидит – тогда вообще позора не оберешься. Ах, какая всё-таки Джамаля молодая и безрассудная! Не понимает, чем это чревато. Отец девушки влиятельный человек в Народном фронте. Не дай бог кому-то узнать, что вытворяет его единственная дочь! Ведь это какой удар по репутации!
Лейла хорошо знала отца Джамали. Джамиль Мамедов, еще будучи преподавателем института, отличался строгим характером. Правда, строгость эта раньше не распространялась на семью. Дома он любил возиться со старшим сыном и дочерью и обожал свою жену. Всё изменилось в одночасье. Во время родов третьего ребёнка женщина умерла. Родившегося мальчика удалось спасти. Его назвали Эльнуром. Отец с трудом принимал младшего сына, считая его главной причиной трагедии. Политика, которой Джамиль Мамедов стал заниматься в конце восьмидесятых, окончательно испортила его. Строгость отца превратилась в бездушность, которую он даже не пытался скрывать. Когда встал вопрос о службе его старшего сына, он, не задумываясь, послал Фархада в самое пекло Карабахской войны. Если он не пожалел родного сына, что можно говорить об его отношении к дочери и, тем более, к невестке!
[justify]Пока
