Рыбачий

жилетке, затянувшей необъятный живот до уровня порядка, полистал тонкую тетрадь, потом заглянул в толстый, прошитый шнурком, талмуд, кивнул головой, махнул нам рукой – следуйте за мной, – и двинулся мелкими шажками по длинному проходу между стеллажами. В самом конце, возле ворот, стоял заколоченный ящик с разными номерами по сторонам. Нагнувшись и сверившись с клочком бумажки, человек в смешных круглых очках не без труда разогнулся и движением указательного пальца будто бы дал нам знак – это он. Потом, как у фокусника, в его руке возник ломик, он ловко подцепил крышку, и заглянул в чрево ящика.
– Можете забирать. Отгрузка у нас по вторникам, завтра. Придется подождать. Оплата при отгрузке. Транспорт ваш?
– Наш! – сказали мы едва ли не хором.


Мы приехали на склад пораньше. Появление нашей пароконной упряжки никого не удивляло на улице. Проезжая по улицам, мы не хотели замечать ничего. Разговор на тряских мостовых получался бы рваный, мы просто думали каждый о своем. Но что-то перекосилось в мире. Въезжая на заводской двор, мы были удивлены, что на его территории толпятся рабочие и о чем-то спорят и курят, читая какие-то листки, приклеенные на столбах и стенах. Очередная забастовка? Нам надо было проехать, но толпа не пропускала. Кто-то сбоку громко крикнул: «Куда прешь, дядя! Не видишь – война!»

Поселок словно потревоженный муравейник. Потерялась цель, потерялся смысл в его привычной повседневности. Население собралось возле фольварка. Стоя на повозке, словно с амвона, что-то вещал человек в гражданском, время от времени заглядывая на листок бумаги в руке. Рядом, на земле стоял военный в портупее, глаз не видно из-под низко посаженного козырька. Издалека мне не слышно, о чем говорил оратор. Но я уже знал, о чем, наслышался уже в городе. Рыбаки стояли, плотным полукольцом прижав трибуну к решетке забора. Женщины сбились кучками, словно испуганные овцы, стояли за спинами мужиков. Дети устроились на сложенных бревнах невдалеке. Здесь для меня было мало интересного, и я отправился в артельную контору. В большом помещении как никогда накурено было до синевы, до слез. Не спасала даже распахнутая форточка в окне. Входная дверь время от времени громко хлопала, выпуская уставших спорить возбужденных рыбаков, а любимого кота счетовода заставляла вздрагивать на самом верху металлического шкафа – наверху боязно, а внизу еще страшней. Старый Карлис, обнимал кожаный портфель руками, сидел на своем мягком стуле, прижавшись спиной к двери казенного имущества, и наблюдал за поведением посетителей из-за своей конторки. Спорьте, шумите, мужики, отбирают у вас до особого распоряжения самые уловистые места, и не доберетесь вы до хорошей рыбы у острова Эзель. Отберут вас и от домов ваших по высочайшему плану. В углу устроились на скамейках вокруг ящика с новым мотором для лодки полицейские, играя от скуки в карты. Скучайте и вы, слуги порядка, скоро станет не до скуки. Мне здесь делать было нечего, и я отправился к ангару. Уже издалека я удивился, когда увидел, что двери были наглухо закрыты на засов-«вертушку». Станислава говорила мне, что Айвар две недели назад уехал на пару дней домой. Значит, должен был давно уже вернуться. Не похоже это на него. Не тот он человек.
И я повернул засов и распахнул двери. Лодки не было.

       Озадаченный, я стоял и смотрел на то место, которое ранее занимал на стапелях практически уже готовый корпус яхты. Еще немного мелкой работы, и можно было спускать на воду, как и обещал Айвар. Другая странность поджидала меня, когда я стал осматриваться вокруг и возле самых ворот заметил на песке довольно свежие следы от повозки. Она пришла, развернулась и ушла по старой, неудобной дороге, проходящей по зарослям соснового стланика. Решив разобраться в этой странности, отправился в домик Айвара. Как было заведено, входная дверь была подперта березовым колом от случайного порыва ветра, и особый знак – меня не будет несколько дней. Я заглянул в окно. Никого, но порядок наблюдается. Открыв дверь, перешагнул порог. Порядок, конечно, был. Но это был порядок холостяка. Все находилось на своем месте, полное ведро воды, прикрытое деревянной крышкой, мусора нет, как нет следов жизненного уюта. На большом столе, где Айвар в зимние месяцы работал над парусом, лежал одинокий листок бумаги, прижатый камнем. Ровный, строгий почерк сообщал о вынужденном отъезде, строчка ниже обещала возвращение до обеда пятого августа. И приписка: «Вернусь непременно!» Сейчас мое внимание почему-то привлекла именно эта короткая приписка. «Вернусь непременно!» Какой-то странный, скрытый подтекст был в нем. Он что-то еще сказал тогда. Как будто обещал, что вернется, как было уже не раз… «…может быть я еще вернусь. Но узнают ли меня?..» Я стал вспоминать, что еще он говорил о себе, о своем доме, о родителях. И чем больше я об этом думал, тем сильнее были мои сомнения.
На следующий день я уже гулял в самом красивом в мире месте, на Рыбацкой улице рижского пригорода. Навстречу мне повстречалась приятная молодая женщина, я завязал с ней разговор и спросил о литераторе, который здесь проживает, только я не помню в каком именно доме.
      – А кто вы ему будете?
      – Я его дальний родственник.
      – Вам, видно, не сообщили еще… Умер он. Как же… Айвар Круминьш, да… Заболел и умер.
      – И чем он заболел?
      – Да кто ж его знает. Доктор приехал на коляске, так сразу и увез его.
      – Может, вы знаете, куда его увезли?
      – Доктор сказал – в Ригу, в госпиталь, на Инвалидов.
      – А когда? Когда увезли?..
      – Двадцать пятого, как раз в субботу…
      – В доме есть кто-нибудь? Я могу зайти?
      – Да у нас и не запирает никто…

      С каким-то странным чувством я зашел во двор дома последнего романтика. Справа от дома деревянная баня с лестницей прямо в воду, слева – молодая береза, напротив – мостки над водой, много воды вокруг и убегающая вдаль река. Каменная лестница в дом. Пять ступенек. И дверь, которая действительно была не заперта. Только одинокий шпингалет над бронзовой ручкой. Я сделал последний шаг, и оказался в доме человека, как оказалось, мне почти незнакомого. Здесь я надеялся найти ответ на вопрос, который еще не оформился до конца в моем сознании. Его появление в поселке, его необыкновенная работа, неожиданный отъезд на пару дней домой и
      … За входной дверью – вешалка на три крючка, одинокий зонт в углу и пара домашних туфель. На кухне, на маленьком столе возле окна тихо умирала в вазе алая роза. Чугунная раковина с латунным краном, отбивающим свое время холодными каплями. Небольшая дровяная плита и полка с посудой. Пара табуреток и дверь в холодную кладовку. В светлой единственной комнате еще один стол побольше, и два венских стула по сторонам. Справа возле окна – письменный стол с удобным стулом и книжная полка. Книг много. В дальнем углу – давно отживший свой срок, двухдверный шкаф и кровать с блестящими шишечками за старой китайской ширмой. Небольшая, красивая белая дровяная печь, что согревала обитателей дома в зимнюю пору. На пустом письменном столе одиноко белел листок бумаги, придавленный черным керамическим стаканом в виде черта, сидящего на камне и показывающего правой рукой нос миру.

        «Я приехал вовремя, но ты передумала. Ты все же не поверила мне, и не захотела меня видеть.
           На перевозе, на Гауе, был сильный ветер. Меня здорово продуло, пока дожидался лодочника.
           Сейчас, похоже, у меня жар, совершенно разбит. Надо вызвать врача.
           Но я вернусь непременно! Восьмого августа, в полдень.»

Вот кто-то еще не поверил человеку. Уже без всякой надежды я потянул ручку верхнего ящика. Чернила, перьевая ручка, карандаши, баночка с черной тушью. На пачке бумаги – фотография. Зачем-то я перевернул ее. Там обычно иногда пишут дату, реже – время, еще реже – имя того, с другой стороны.
На другой стороне было красивое лицо девушки, носящей интересное имя – Леда, если верить тому, кто подписал фото. Знакомая рука, имя тушью. Чуть ниже тонкий карандаш в спешке вывел адрес. Вот и получается, дорогой Сомс, что ехать тебе сейчас на улицу, носящую странное название, а там, чем этот черный черт не шутит, может найду, кто привез Айвара Круминьша и передал в умелые руки врача. Ну и встретиться с этой красавицей тоже неплохо бы. Но потом. Сегодня – госпиталь на Инвалидов…

Под окнами старого двухэтажного здания вереница конных упряжек, телег, грузовых автомобилей. Санитары помогают выгрузить носилки с ранеными, некоторые могут дойти до скамеек самостоятельно. Но все скамейки уже заняты, и пациенты устраиваются прямо на пожухшей траве и на песке. Медсестры в светлых халатах и белых передниках с большими красными крестами на груди по каким-то странным признакам выбирают очередного перевязанного бедолагу и ведут под руки к дверям. Негромкий гул голосов и глухих стонов, стойкий конский запах и тревожное чувство накрывает неширокий двор за каменным забором. Довольно быстро мне удалось найти врача, дежурившего в тот день, когда заболел Айвар. Он припомнил его по моему описанию, и тут же добавил, что состояние больного было тяжелым, его поместили в палату фильтрации, где проводят предварительный осмотр, и распределяют по отделениям. К вечеру его положение ухудшилось, и, несмотря на все возможные процедуры, пациент скончался. Если меня интересует более подробный анамнез, доктор предложил пройти с сестрой в архив, куда попадают бумаги всех выбывших. Потом, будто вспомнив еще что-то важное, добавил, что по всем признакам у пациента были яркие признаки очень неприятной болезни. «Больных «испанкой» мы даже не направляем в инфекционный блок. Тем более, умершие инфекционные, по новым правилам, редко попадают в морг. Прошу меня извинить, у меня много больных…» Одна старая санитарка, выносившая полное ведро грязных, окровавленных бинтов, потянула меня за рукав, что-то тихо приговаривая. Я расслышал только – он поможет, он хороший. Обойдя все здание госпиталя вокруг, попали на задний его двор, прошли мимо тяжелого здания с решеткой на единственном окне, и, пройдя вдоль древней стены, попали на площадку, полностью укрытую навесом.

– Арий! К тебе гость. – Санитарка постучала кулаком в неприметную дверь с крохотным оконцем, выкрашенную толстым слоем побелки. За дверью послышалась чья-то неразборчивая речь. Дверь тихо, очень медленно приоткрылась, и на пороге…
Возраст Ария определить было трудно. Мне показалось, что ему лет семьдесят, не меньше. Все его движения большого тела были ловкие, походка мягкая, как у охотника, скрадывающего дичь. Но вид… Если бы я его встретил в лесу, мог запросто принять за разбойника, который не раз уже отнимал кошелек или жизнь у тех, кто решился отправиться с богатой ярмарки на нагруженной повозке в одиночку.
– Это ты, Эрна! А я думал, санитары, – судя по голосу, можно было принять Ария за человека, полжизни дарившего прихожанам звучание глубокого баритона в церковном хоре. Эрна подошла к нему и стала что-то тихо говорить на ухо. Он кивнул, глядя на меня, и похлопал женщину по плечу. – Ну я пошла!
– Так ты того парня ищешь, что ко мне определили? В моей книге смерти все записано. Был такой. Ночью