щупать?
– Ч-чт-т-то щ-щу-щу? – недоуменно хлопая глазами, прокряхтел вурдалак, но так и не сумел выговорить столь озадачившее его слово.
– Отвечай, подлец, зачем ты их туды суёшь? По-людски, что ли, отдать не можешь? Из рук в руки?
– Цветы хотели… поцеловать тебя. – преспокойно поведал Эмероль с невозмутимым выражением лица, вследствие чего у девочки едва челюсть не отвисла от шока.
Даром что языком еле ворочает, а каково загнул! Даже и плут-Фридлейв при всей его изворотливости не сумел бы сочинить столь хитрое оправдание своим извращённым наклонностям.
– А ты, значит, ещё и с цветами разговариваешь? – не без сарказма полюбопытствовала Эрмингарда. – И что же, они прям так тебе и сказали о сём своём желании?
– Да. – с самым непосредственным прямодушием подтвердило дубравное чудище, словно и само свято веря в свои слова, чем пуще прежнего взбесило Кунигундову внучку.
– Ты совсем, что ль, дурной али потешаешься надо мною? – скрестив руки на груди, упрекнула его малая.
С минуту-другую существо пристально всматривалось в её лицо, будто пытаясь разгадать смысл сказанного, а засим многозначительно изрекло:
– Знаю.
– Что ты знаешь? – всё сильнее закипая от его обрывчатой речи, вопросила раздражённая девушка.
– Знаю волю. Каждого… лесного творения.
– Не потому ли, что ты сам и есть воля Леса, его воплощённая душа? – попыталась рыжая уличить его в лукавстве. – А, следовательно, хотение цветов это твоё собственное желание, в котором ты не намерен признаваться.
– Да? Думаешь? – протянул тот с неподдельным удивлением в голосе, что никак не сочеталось с его окаменевшим ликом, не отображающим ни тени эмоций.
Глядя на него, Эрмингарда едва не зарычала от озлобления – так страстно ей захотелось стукнуть этого типа по голове. Нет, ну точно издевается, ирод.
Эмероль ещё немного постоял с отрешённым видом, словно глубоко осмысляя её слова, а затем устало вздохнул:
– Нет. Сказал же. Нет хозяев. Лес сам по себе. Я не его воля.
– Но кто же ты такой?!
Мертвец возвёл на неё пустые глазищи и, положил ладонь себе на грудь, бесхитростно ответствовал:
– Эмероль.
– Но уж коли тебе, Эмероль, открыты желания всех жителей леса, быть может, ты и моё желание соблаговолишь исполнить? – вся трясясь от ярости, возопила не чающая отделаться от него молодица.
– Твои… сокрыты. Другая. Не часть леса. Н-не понимаю. – покачал тот головой, невольно задев болезненную для неё тему.
– Так для особо непонятливых я поясню жестами! – вскричала она, выразительно размахивая руками. – Иди вот туда! Прямо-прямо-прямо! Как можно дальше от меня! И больше не возвращайся! Теперь ясно?
И не дожидаясь, пока он уйдёт, девушка сама развернулась и решительно зашагала прочь. Имелся у неё ещё порыв – швырнуть ему в физиономию навязанный им перстень. Однако ж сдержалась. Как она уже успела убедиться, от его проклятущих подарочков так просто не избавиться. Чем сильнее ему противишься, тем напористее он становится. Ну и как Эрмингарде теперь отделаться от этого докучного мертвяка? Прилип к ней точно бездомная псина. Что он вообще такое? Ходит на четвереньках и однако ж при этом знает латынь. Осыпает её драгоценностями и разрывает людей в клочья, пытаясь сим доставить ей приятность. Запихивает цветы ей под одежду, утверждая, что сего хочется цветам, а вовсе не ему самому. Мало того дохлый, так он ещё и чокнутый. Может, и при жизни был таким. Али свихнулся посмертно. Смерть-то, поди, крепкое потрясение, кое не всякий сможет снести без урону для своего душевного здравия.
Погружённая в свои безотрадные думки Эрмингарда какое-то время брела по дубраве, не разбирая дороги и не примечая ничего окрест себя. Тут-то и подловила её пятерня когтистая, ухватившаяся нещадно в косы девичьи, да и загорланил у неё над ухом глас зело знаемый и вельми нелюбовный:
– Ах ты ж, шалава пропащая! Каким бесом тебя за околицей присно носит?! Вконец ужо от рук, разгильдяйка, отбилась! Всё хозяйство в запущение привела! И всё-то она шлындает! Всё-то потаскунов себе на хезало приискивает! Один соро́м в балде кудлатой! Ууу, нечисть бесстыжая!
– Пусти, мымра! – взвилась девонька, пытаясь выкрутиться из бабкиных рук.
– Я тебя пущу! Так пущу, засранка! Шоб ввек не забылось!
– Отстань от меня, проклятая! Я всё равно не пойду замуж за этого урода! Лучше утопиться, чем за такого идти!
– Замуж! Ха! Да от таковской потаскухи всякий порядочный мужичище откреститься! Нету ужо у тебя жениха! Какого позору я с тебя, замухрыга, натерпелась! На весь лес, поди, прославишься своим норовом скверным. Опосля сего тебя, шо чумную, все парубки окрестные за версту обходить станут.
– Правда? – обрадовалась рыжая. – Вот и славно. Да отцепись ты. Я сама пойду.
С того мига, как выяснилось, что дома её не поджидает постылый ухажёр, Эрмингарда была вовсе и не прочь воротиться в родную хату. Как всё ладно сложилось. А она в горячке едва не натворила таких делов. Пожалуй, ей и вправду стоит вести себя осмотрительнее. Благо, что Фридлейв отказал ей в сём безумном прошении. Глупо бы получилось, если б она зазря с ним переспала. А так и помолвка не состоялась, и невинность при ней.
Однако ж, по всей видимости, грымза не вполне отказалась от затеянного.
– Ты скумекай, недоумная, шо тебе ужо непристойно по лесу бесхозной шляться. – наставительно заявила Кунигунда по дороге к дому. – С твоей-то блудной натурой, того и глядишь, так осрамишься, шо честному люду на тебя даже глядеть зазорно станет. Покудова ещё находятся купцы на твой товар надобно, не кочевряжась, вступать под венец. А как тебя попортят да обрюхатят, никому ты станешь не надобная. И хероногу своему патлатому в первую очередь. Али надеешься любовь его снискать да просватанной за него сделаться? Не таковский он. Ты для него, шо зверушка на потеху. Вымарает тебя в грязи, сплюнет, да и вмиг позабудет. Довольно им грезить. Ты ещё, бестолковка, не ведаешь, каково чести девичьей лишиться и пред всем бел-светом осмеянной быть. А за мужем будешь жить покойно. Так шо нос не вороти и слово моё к сердцу прими. Я ж о благе твоём, непутёха, пекусь.
– О благе! Как же! – насмешливо фыркнула девочка. – Верно, за дуру меня держишь? Коли в замужестве столь сладко живётся, вот сама туда и катись. А мне и так нехудо.
Опалила ведьма внучку взором язвящим, а всё ж, вопреки своей привычке, смолчала, что выглядело весьма подозрительно. Видать, бесовки вынашивают очередной гадостный замысел за её спиной. И на сей раз Эрмингарде нипочём нельзя угодить в их капкан.
В её отсутствии изба и вправду превратилась в сущий свинарник, так что работёнки у девицы было вдосталь. Но за дело она взялась охотно. После того, как сама собой разрешилась невзгода с нежеланным ею сватовством, на душе девичьей сделалось светло, хоть в пляс пускайся. Конечно, её порядком тяготило необъяснимое преследование ходячего трупа из Бесолеса, но о сём рыжая старалась пока не думать. Кольцо Эмероля она повесила на шнурок рядом с его ожерельем. Выбросишь – опять заявится. А так пусть видит, что носит она его подарки. Авось и угомонится, горемычный.
Наработавшись так, что и ноги не держат, девушка поднялась к себе, да и завалилась на боковую с твёрдым намерением на подыматься до самого следующего полудня. Да едва лишь она соскользнула в объятья сна, как её всполошило устрашающее грохотание снизу. Разомкнув слипающиеся вежды, малая зябко укуталась в ветхонькое своё одеялко и с тоской заключила, что Кунигунде сызнова приспичило бесноваться. Стараясь не обращать внимания на нарастающий шум, Эрмингарда понадеялась было, что ей удастся уснуть. Но вскоре она с опаской услышала, как старуха поднимается к ней на чердак.
– Ты!!! – вскричала ворожея со столь полоумным видом, что девонька вся подобралась и, уже готовая спасаться от неё бегством, защебетала:
– Чего тебе надобно? Убирайся! Дай мне поспать.
– Признавайся, чертовка, это ведь ты призвала их из ада? – обличительно взвыла её бабка. – Наслала-таки, дрянь, порчу! И когда только выучилась? Выпестовала же я змеюку себе на погибель!
– Я не понимаю, о чём ты говоришь. – испуганно пролепетала юница.
– Да неужели?! – взвилась карга и, выдернув её из постели, потащила к себе в горницу. – А коли ты у нас ни в чём неповинная, так гони их прочь!
– А кого гнать-то? О ком хоть речь? Нешто о мышах? – растерянно озираясь по сторонам, молвила её внучка.
– О мышах? О мышах?! Сама ты крыса! – заорала ведовка и, дёрнув ту за волосы, стала поворачивать её голову то в одну, а то в иную сторону. – Глаза разуй, слепуха! Ежель не твоих это рук дело, так надумай, как избавление от них сыскать! И дурочку из себя не строй! Я тебя, говнючку, насквозь вижу! Но не надейся, что тебе это даром пройдёт. Не по меркам тебе такая сила!
На сём Кунигунда отвлеклась и, испуганно
