VII
Возвращение Дмитрия Владимировича Шереметева из Царского Села было обставлено с той сдержанной, но ощутимой помпой, которая сопровождала всякое значимое событие в жизни его семьи. Он не просто приезжал — он возвращался с выполненной миссией, и весь дом, от княгини-матери до последнего кухонного мужика, должен был демонстрировать соответствующее этому событию внимание и чинность.
Вера узнала о его приближении не от матери, а по-особому, едва уловимому изменению в атмосфере особняка. С утра слуги двигались чуть быстрее, говорили тише, лица их были сосредоточены. Княгиня Софья Михайловна, обычно невозмутимая, отдавала распоряжения с чуть более резкими интонациями и проверяла их исполнение лично. В воздухе висело ожидание смотра. И Вера, как часть интерьера, подлежащего инспекции, также должна была подготовиться.
Её одели в платье мягкого серо-голубого оттенка, скромное, но безукоризненно сшитое, подчеркивающее хрупкость и «благородную бледность» — качество, высоко ценимое в невестах. Волосы убрали в гладкую, неброскую прическу. Украшений — минимум: скромная брошь с жемчужиной, подаренная бабушкой. Она должна была выглядеть свежо, здорово, но без тени кокетства или легкомыслия. Образец целомудренной серьезности и будущей матери семейства.
Она ждала в малой гостиной, том самом помещении с видом на внутренний двор, где происходила их последняя краткая беседа перед отъездом. Теперь, сидя в кресле у камина, с книгой (на этот раз не Чарской, а сборником стихов Тютчева, одобренным матерью как «достаточно глубокий и неразвращающий»), Вера пыталась унять внутреннюю дрожь. Но это была не та трепетная взволнованность, которую, вероятно, ожидали от невесты. Это было холодное, ясное напряжение солдата перед боем, в котором он заранее знает себя обреченным. Она готовилась не к встрече с женихом, а к очередному акту длительного спектакля, где ее роль была прописана до последней реплики, а любая импровизация каралась бы немедленным и суровым осуждением.
Он вошел в комнату без стука — он уже имел на это право. Его появление было неожиданным, словно он материализовался из воздуха. Дмитрий стоял на пороге, сняв походную шинель, в том же строгом сюртуке защитного цвета, что и три дня назад, но теперь на нем лежала печать дорожной усталости, смешанной с удовлетворением от выполненной задачи. Его лицо было немного загорелым от мороза и ветра, что только подчеркивало голубизну его глаз и жесткость линии рта.
— Вера Андреевна, — произнёс он, слегка склонив голову. Его голос прозвучал ровно, холодно, как струя воды из колодца.
Вера встала, сделала легкий, учтивый полуреверанс.
— Дмитрий Владимирович. Добро пожаловать назад. Надеюсь, ваша поездка была успешной?
— Вполне. Все вопросы решены в лучшем виде. — Он сделал несколько шагов вглубь комнаты, его взгляд бегло, но тщательно окинул ее с головы до ног. Оценка длилась не более трех секунд. — Вы выглядите... отдохнувшей. Это хорошо
Фраза была произнесена так, словно «хорошее» состояние невесты было одним из пунктов отчета, который он себе мысленно составлял.
— Благодарю вас. Я старалась последовать вашим советам — больше отдыхать.
— Разумеется. Здоровье — основа всего. — Он подошел к камину, встал спиной к огню, заложив руки за спину в классической позе командира, проводящего разбор полета. — Матушка сообщила, что вы с ней и с моей родительницей плодотворно обсудили многие детали. Я доволен.
Он говорил «доволен», как генерал мог бы сказать «одобряю» по поводу правильно выкопанного окопа. Вера молча кивнула, чувствуя, как ее ладони, спрятанные в складках платья, становятся влажными.
— Меня также проинформировали, — продолжил он, и в его голосе появилась та самая, тонкая, как лезвие бритвы, носка, — что во мое отсутствие вы... углубились в чтение. И даже совершили небольшую самостоятельную прогулку. Для освежения.
Сердце Веры упало. Кто? Мать? Горничная? Кто-то из лакеев увидел ее, выходящей в тот злополучный день? Она заставила себя не опускать глаз.
— Да... я выходила на несколько минут на воздух. В рамках двора. Голова болела, а в комнате было душно. — Она постаралась, чтобы ее голос звучал ровно, слегка извиняюще, как и полагалось капризной, но в целом послушной барышне.
— «В рамках двора», — повторил он, и уголок его рта дрогнул в подобии усмешки. — Разумеется. Иначе и быть не могло. Просто, видите ли, для молодой особы вашего положения даже такие... вольности должны быть согласованы. Малейшая неосторожность, малейший слух... Вы понимаете, о чем я.
Он не спрашивал. Он констатировал. И в его констатации слышалась не забота, а предупреждение. Предупреждение о том, что территория, на которой она существует, строго ограничена, и за ее периметр выходить запрещено под страхом... чего? Не скандала даже. Скандал — это для посторонних. Под страхом его, Дмитрия, неудовольствия, которое было страшнее любого скандала, потому что оно было холодным, беззвучным и неотвратимым, как движение ледника.
— Я понимаю, — прошептала она.
— Отлично. Тогда мы друг друга поняли. — Он помолчал, глядя на нее поверх головы, будто размышляя о чем-то отвлеченном. — Завтра вечером у нас в доме небольшой раут. Приедут несколько моих сослуживцев и их супруги. Ваше присутствие обязательно. Будьте любезны подготовиться. Матушка поможет вам с туалетом. Тема бесед, как обычно, будет общей. Политика, служба, светские новости. Ваша задача — быть приятной, внимательной и демонстрировать полное единство взглядов со мной. В случае, если будут затронуты темы, в которых вы не уверены, — просто улыбайтесь и смотрите на меня. Я дам вам знак.
Он выдавал инструкции, как офицер — подчиненному перед выходом в свет. «Ваша задача... демонстрировать... я дам вам знак». Каждое слово было гвоздем, вбиваемым в крышку ее индивидуальности.
— Хорошо, — сказала она, и это короткое слово казалось ей самой большой ложью за всю жизнь.
— Прекрасно. Тогда до вечера. Мне нужно отчитаться перед отцом. — Он кивнул, развернулся на каблуках и вышел так же бесшумно, как и вошел, оставив после себя не запах дорогого табака или кожи, а ощущение ледяного сквозняка и абсолютной, бесчеловечной пустоты.
Вера опустилась в кресло. Книга Тютчева выскользнула у нее из рук и упала на ковер с глухим шлепком. Она не стала ее поднимать. Она сидела, уставившись в потухающие угли в камине, и чувствовала, как внутри нее что-то замерзает, превращается в тот же холодный, безжизненный пепел. Его возвращение не просто вернуло старый порядок вещей. Оно обнажило этот порядок во всей его беспощадной наготе. Она была не человеком, не женщиной, не личностью. Она была функцией. Функцией «невеста Шереметева», а вскоре — «жена Шереметева». Ее мысли, ее желания, ее порывы — все это было не просто неважным. Это было опасным браком, который нужно было выжечь каленым железом.
Она подняла глаза и увидела в тёмном окне своё отражение — бледное, застывшее лицо в обрамлении гладких волос. Маска. Та самая маска, которую она надевала на бал, на визиты, на встречи с ним. Отныне эту маску, похоже, придется носить не снимая. Днем и ночью. При свете солнца и при свете ламп. В присутствии людей и наедине с собой. Потому что даже наедине с собой она уже не могла быть прежней Верой. Та Вера, которая выходила на террасу и разговаривала с незнакомцем, которая тайком читала технические журналы и водила пальцем по карте чужого района, — эта Вера была угрозой. Ее следовало спрятать, запереть, забыть.
Но как забыть ветер с Невы? Как забыть хрипловатый голос, говоривший о законах физики? Как забыть ярость и жалость, которые она испытала, узнав об унижении этого человека? Это было невозможно. Это было все равно что приказать сердцу перестать биться.
Вечерний раут на следующий день стал для Веры самым изощрённым видом пытки. Гостиная Шереметевых была заполнена людьми в мундирах и темных фраках, дамами в дорогих, но сдержанных туалетах. Это была своя, замкнутая каста — военная и бюрократическая элита. Разговоры вращались вокруг предстоящих маневров, интриг в Главном штабе, преимуществ новой винтовки Мосина перед старыми берданками, глупости некоторых министров и, конечно, о «крамоле», которая начинала поднимать голову на заводах.
Вера сидела рядом с Дмитрием на маленьком диванчике, словно приклеенная. Она улыбалась, когда он бросал на нее взгляд. Кивала, когда в разговор вступали дамы, обсуждавшие новую оперу или дороговизну парижских мод. Она даже сумела вставить пару нейтральных фраз о погоде. Но ее сознание было отделено от происходящего тонкой, но непреодолимой стеной. Она слышала слова, но они не складывались в смысл, а превращались в монотонный, надоедливый гул, похожий на гудение большого механизма.
И в этом гуле её внутреннее «я», та самая спрятанная Вера, вела свой собственный, яростный диалог. Когда полковник с седыми усами, отец одного из сослуживцев Дмитрия, с апломбом заявил: «Все эти технические новшества — от лукавого! Порядок и дисциплина — вот что спасала и спасет Россию! Патриотизм, а не паровая машина!», внутренняя Вера кричала: «А как же корабли? А пушки? А железные дороги, по которым вы ездите в свои имения? Или они тоже от лукавого?». Когда молодая жена полковника, щебеча, пожаловалась, что новый автомобиль ее кузена распугал лошадей на Дворцовой набережной и чуть не устроил крушение ее кареты, внутренняя Вера думала: «Твоя карета — это прошлый век. И ты вместе с ней. Его автомобиль — это будущее. И он обгонит тебя, даже не заметив».
[justify]Но вслух она ничего не сказала. Она лишь смотрела на Дмитрия, ища «знака». И он, поймав ее взгляд, слегка кивал, как бы говоря: «Верно, молчи. Твое мнение здесь не требуется». Это был самый