воплощением дорогого уюта. В камине беззвучно полыхал голографический огонь. Идеально выверенные языки пламени плясали над керамическими углями, рассыпая искры, которые гасли, не долетая до ковра. От него не пахло дымом, он не трещал и не давал никакого жара – безупречная цифровая иллюзия. Я смотрел на его мерцание и думал, что и сам я такой же голографический отблеск того Александра Штерна, который когда-то умел чувствовать настоящее тепло. В этой огромной комнате все было сияющим и странно ломким: тонконогие столики, прозрачные шторы, похожие на застывший туман, и бесконечный хрусталь. Он сверкал повсюду — в люстрах, в бокалах, в узких вазах. Казалось, стоит мне неловко повернуться, и этот хрупкий мир разлетится в пыль со звоном, который мое горло уже не выдержит. У окна застыла напольная китайская ваза с пучком сухих камышей. А посередине комнаты — стол, накрытый на двоих. Белоснежная скатерть, серебро, хрусталь и маленький букетик голубых незабудок в центре. Запах дорогого вина и запеченного мяса смешивался с ароматом духов Сары, создавая плотный, душный коктейль.
- Присаживайтесь, Александр, - Сара указала на стул, и я опустился на него, чувствуя себя неловко посреди этого богатства. Мой блокнот в кармане казался сейчас неподъемным, как надгробная плита.
Я старался не смотреть на стол, на его пугающее изобилие. Мой взгляд метнулся к тяжелому буфету «под мореный дуб», стоящему у дальней стены. И там я увидел ее... Клару.
Тоже выросшую, но фотография – другая. Не та, профессиональная из сада с глицинией, а сделанная здесь, в этой комнате, у голографического камина. Здесь Клара выглядела совсем домашней, в вязаном кардигане, с альбомом для рисования на коленях и... смеющаяся. Она смеялась, глядя в объектив, и в уголках ее глаз собрались те самые живые морщинки, которые я вдруг вспомнил... а казалось, что уже забыл окончательно. Клара не позировала, она была дома.
На мгновение мне почудилось, что я слышу этот смех – тонкий, как звон хрусталя на столе – и ледяное крошево в горле начало таять, превращаясь в удушливый ком.
- Она любила этот дом, - тихо сказала Сара, усаживаясь напротив меня. – Здесь она не была... выжившей. А просто Кларой.
Я улыбнулся и быстро написал на чистом листе в блокноте:
«Я благодарен. Очень. За Клару. За все».
Сара ответила мне долгим и странным взглядом, от которого у меня внутри зашевелилось... нет, не подозрение. Предчувствие, наверное. Потом открыла бутылку и разлила вино по бокалам.
- Алекс... можно на «ты»?
Я кивнул.
- Мне нужно сказать тебе кое-что. И, возможно, сейчас ты не будешь мне так благодарен. Я не хотела сначала, но... думаю, ты должен знать.
Я поежился, хотя все еще ничего не понимал.
- Да... – вздохнула Сара. – Ты имеешь право знать правду... Но сначала выпьем.
«За нас», - написал я, может быть, немного дерзко, но я и в самом деле так себя чувствовал в тот момент.
И, поднеся бокал к губам сделал крошечный глоток. Я боялся, что вино обожжет горло и я, не дай Бог, закашляюсь. Оно, действительно, обожгло – но слегка. Вкус оказался приятным, слегка горьковатым, слегка цветочным. Еще глоток – и по телу разлилось солнечное тепло. Я расслабился.
Сара наклонилась ко мне через стол.
- Алекс, послушай... Я должна признаться, - прошептала она. – Я разрушила твою жизнь... Это я виновата, что ты потерял все.
Она смотрела на свои тонкие пальцы, сцепленные на столе, и не видела моего застывшего взгляда. Но мир внутри меня уже треснул. Слово «виновата» сработало как детонатор. Двадцать лет я подсознательно жадл этого момента, когда окажусь со своим злейшим врагом лицом к лицу. Двадцать лет я пел колыбельные и гимны для тех, кто купил мою плоть через «Эхо».
Джоржик! Это имя вспыхнуло в мозгу огненно красным промптом. Перед глазами поплыли серые стены Нейроада. Она – та самая. Это она заманила меня на Гартенштрассе и продала в рабство!
И грянул взрыв. Я вскочил, опрокидывая стол. Хотел закричать, выплеснуть в лицо этой «благодетельницы» все отчаяние последних двух десятилетий, но гортань ответила коротким, сухим щелчком. Воздух застрял в горле, как колючая проволока. Я широко разевал рот, но из него вырывался только рваный, сиплый свист. Мои связки, эти жалкие ошметки плоти, бились в судороге, не рождая ни звука.
Я схватил с пола тяжелую бутылку. Размахнулся – и стекло буфета разлетелось мириадами искр. Это был мой голос, единственный, который у меня остался. Звон бьющегося стекла – мой крик.
Я швырял на пол книги, бил хрусталь, ронял стулья, задыхаясь от собственной немоты. Лицо горело, кожа на шее натянулась, готовая лопнуть. Я видел, как Сара забилась в угол, закрыв лицо руками. Она что-то кричала, но я не слышал – в моих ушах гремел фантомный хор LIRAALа, требующий, чтобы я пел.
В общем, я разгромил там все, в этой чудесной, богатой комнате. А потом сбежал... Хорошо, что дверь оказалась незапертой, хотя в своем припадке я бы, наверное, вынес ее вместе с замком.
Я бежал по Глокенштрассе и дальше, не разбирая дороги. Холодный ночной воздух обжигал легкие, вытесняя запах дорогого парфюма и жареного мяса. Руки дрожали, я чувствовал на ладонях липкую влагу – то ли вино, то ли кровь. В голове все еще гремел фантомный хор, требуя песни, метались какие-то промпты, и вообще, царил полный хаос. Я ненавидел Сару-Джоржика. Я ненавидел этот мир, где за боль платили кровавыми деньгами.
Не помню, по каким улицам я слонялся полночи в скользком свете фонарей. Начал накрапывать дождь. Мой гнев постепенно остыл, сменившись невыносимым стыдом и ощущением необратимости. Я разрушил в своей жизни все – абсолютно все, что только можно было разрушить. Сара меня, конечно, уволит и выкатит огромный иск за поломанное имущество. Она – влиятельный адвокат и способна оставить меня без гроша в кармане, а у меня даже нет голоса, чтобы хоть как-то защититься. Я уже видел, как в мою комнатку в доме фрау Берты вламываются судебные приставы. А что будет дальше? Накажет ли она меня как-то еще? Наверное, нет, но и этого достаточно.
У меня даже мелькнула бредовая мысль написать в редакцию «Хроник», чем бы эти хроники ни были, и рассказать им все. А потом покончить с собой. Только – быстро. «Нейросад» не должен захватить меня живым. Все, что угодно, только не это.
Не знаю, привел бы я свой план в исполнение или нет. Думаю, что вряд ли, я для такого слишком труслив. Но вернувшись домой, я достал из ящика свой ноутбук и надавил на клавишу включения.
Экран озарился синим, а в углу, рядом с иконкой электронной почты появилось входящее сообщение. Я нажал на него.
«От: Сара Ленц. Тема: Прочитай, пожалуйста»
Я ожидал обвинений или угроз, но увидел – исповедь.
«Алекс,
Я пишу это не потому, что надеюсь на прощение. Сегодня я увидела в твоих глазах такую ненависть, что мне стало страшно – не за себя, а за то, какую бездну я в тебе вскрыла.
Ты написал, что был в тюрьме. Ты показал на своё горло. И я поняла: всё это время, пока я жила в достатке, пока училась и строила карьеру, ты проходил через ад, который начался той ночью на зимней дороге. Я ехала слишком быстро и не справилась с управлением, мой фиат вынесло на встречную полосу и столкнуло в лоб с машиной твоих родителей.
Я не знала, куда ты исчез двадцать лет назад. Я искала тебя, чтобы помочь, но ты словно испарился. Мы с Кларой обе тебя искали, и меня не покидало ощущение, что с тобой происходит что-то ужасное. Всё это время я пыталась отдать долг Кларе. Я оплачивала пансионат, я забрала её к себе, когда ей стало хуже. Я надеялась, что если я спасу её, Бог простит мне смерть твоих отца и матери.
Но я не знала, что ты болен. Не знала, что ты лишился голоса. Глядя на блокнот в твоих руках, я понимаю: ты расплачивался за мою ошибку своим здоровьем в тех местах, о которых страшно даже подумать.
Твое место в архиве останется за тобой. Я попрошу секретаршу приносить тебе обед и мятный чай и больше не побеспокою своими расспросами.
Может быть, когда-нибудь ты все же сможешь меня простить.
Сара».
Я дочитал письмо, и экран ноутбука поплыл перед глазами. В комнате царила тишина, и только мелкие, острые капли дождя барабанили в стекло, словно отсчитывая секунды моего позора. Сара не была Джоржиком. Она, вообще, не имела никакого отношения к «Нейросаду», скорее всего и не знала о нем. А просто... черный лед на дороге, высокая скорость и страх сидящий за рулем девчонки, растянувшийся на два десятилетия. Она не продавала меня Лираалу. Она всего лишь... не справилась с управлением.
Я посмотрел на свои руки – костяшки сбиты в кровь после сегодняшнего погрома. Если бы только я не сорвался и выслушал ее... Если бы она сказала как-то по-другому... Но откуда ей было знать? Я подумал, что, наверное, смог бы простить Сару. Ее вина была страшной, но... человеческой. Не хладнокровное предательство, а трагическая случайность.
Я сидел в пустоте, словно выброшенный в открытый космос. А потом медленно, словно под гипнозом, открыл браузер и набрал знакомый адрес чата.
Я не искал мести и не искал Джоржика. Возможно, он уже давно сгинул в бездне Нейроада. Я просто хотел коснуться кого-то словами, выплеснуть свое одиночество, увидеть, как буквы складываются в смыслы на экране.
Интерфейс «Эхо» почти не изменился за двадцать лет. Те же бегущие строки, те же ядовитые цвета.
- Привет, друг, - написал я в пустой строке.
- Привет-привет, - с готовностью откликнулся чат. – Как поживаешь?
Время словно остановилось и обратилось к истоку. Сейчас я пожалуюсь Джоржику на жизнь, меня пригласят на Гартенштрассе и превратят в лирала. Или нет... Я напишу, что все хорошо, поболтаю о пустяках, а потом выключу компьютер и уйду – в свою жизнь. И весь этот ужас окажется
