Рос он болезненным мальчикам, рано стал читать и с горечью и обидою смотрел, как в школу приходят мамы.
— А это вот моя мама! А это моя! Саша, а когда придет твоя мама? — спрашивали дети и Саша плакал по ночам
И вроде как мама у него появилась. После развода его отец женился на новой жене и маленький Саша, сразу с налету всем сердце прилепился к женщине появившийся в их доме. Они развелись через два года. И снова предали, и снова оставили. И только я, каждый раз самого момента, как только нас разлучили, приходил к Саше, приносил шоколадку. Сам не ел, но нес брату, собирал, и откладывал, деньги, чтобы купить, брату подарок на день рожденье. Когда вырос и стали появляться деньги всегда, давал, а главное я старался сердцем дружить с младшим братом. Водил его, то в музей то в кино, то мудрую книжку покажу, расскажу о Достоевском, то фильм серьезный принесу. Саша сочинял стихи и много читал: Достоевский, Данте, Фрейд, он словно все время искал ответ, почему его бросила мать. Но ответ так и не находился. А ответ настолько был простым, что не у Данте не даже у Фреда он не открывался. И молодой человек, сердился. Не признавался себе, но, то было так. Однажды я и во все нашел у него книгу Адольфа Гитлера «Моя борьба» и насторожился. Саша отмахнулся, что мол, для общего развития. С возрастом, когда Саша вырос, когда цитировал Достоевского, когда плакал над горькой судьбой князя Мишкина, я по-тихому, чтобы не спугнуть, стал, заговаривать с Александром о матери. Но каждое слово, любое, то маленькое слово было или большое выводили молодого человека из себя. Он менялся в лице. И однажды из-за злобы и обиды на мать прямо в лицо сказал мне брату горькое.
— Не родной ты мой брад, сводный!
Я отвел глаза и не показал, как ранил меня брат, все ровно как в сердце ножом. Больше Александр не любил князя Мышкина и не плакал над его страшной долей. Дорогая модная одежда, красивые аксессуары и высшие образование.
Александр встретил меня холодного, словно догадался, что снова стану говорить о нашей матери. Он совсем переменился. Худой так и оставшись болезненным, Александр мазался сотнею кремами, и довил ненавистные прыщи, которые так не шли с его дорогою одеждою, с его блестящим и дорогим образованием.
— Здравствуй брат! — сказал я.
— Привет!
— Как дела твои брат?
— Хорошо!
— Как учеба?
— Хорошо!
— Ты надолго я скоро ухожу? Дела! — и Александр состроил что-то вроде улыбки.
Я опустил голову потом поднял глаза и вдруг увидел, чего и не замечал, прежде, а может того прежде и не было. Вся стена над кроватью Александра была завешена образами. В центре большое распятие.
— Так ты веруешь брат? — вырвалось у меня.
— Верую! — решительно ответил брат, даже где-то разозлился в том, что старший брат сомневается.
— В чем же вера твоя? — еще тише спросил я.
— Верую в Господа нашего, верую в Иисуса Христа, верую, что Он сын Господа нашего! — ответил Александр как на экзамене, словно вычитал из какой-то книги. И вот теперь отвечает и значит, все, верует.
— Нашу мать больно обидели в церкви!
— Значит, сама виновата! Бог наказал за грехи!
— В чем и велики ли ее грехи?
— А то сам не знаешь?
— Выходит, вера твоя худа, если так считаешь!
— Не тебе решать! — спрыснул Саша.
— А я верую, — еще тише, чем прежде ответил я. — Что если Господь есть, он вразумит тебя, или даст, откроет мне силы, открыть, тебе глаза.
Александр криво улыбнулся.
— Мне надо идти.
— Иди! — ответил я и с силой добавил. — Верую, если вместе будем идти, то дойдем. Прощай брат! И верую, что однажды мы с тобой свидимся, и все будет иначе как тогда, когда мы были детьми, когда я к тебе шел, а ты ждал меня во дворе и когда видел меня бежал ко мне на встречу и наши сердца… И мы обнимались!
Все годы, проведенные в неволи, я думал как встречу брата, но он выучился и ухал жить в Санкт Петербург. Целеустремленный и злой, добился много и не хотел меня больше видеть, словно так, что я во всем один виноват, и я сам предал его, когда не стал успешным и он не мог теперь мной гордиться. И единственно от кого мы с матерью узнавали о его судьбе и жизни был отчим. Он так может быть и не разлюбил мою мать, что-то осталось, пусть это было и на донышке души.
Отчим приходил редко и кричал под окном:
— Олейникова!
Когда мать носила его фамилию Пастушенко.
Они вместе выпивали и вспоминали молодость, когда любили и казалось, что времени не подвластно все разрушить. Я любил его все равно как родного отца. Первые часы в жизни мне подарил отчем в семь лет. Это были модные Монтана, Саша привез их с армии, где служил военным мороком и ходил за кордон.
После росписи в загсе за накрытым столом я спросил:
— Можно я буду называть Вас папой?
Все смутились.
— Конечно можно! Сын! — ответил отчим и я радостный поверил в счастье и теперь ждал его с нетерпением.
Отчим пришел через неделю и как всегда под окном раздалось:
— Олейникова!
Отчим похудел на двадцать с лишним килограмм и хромал, подорвавшись на мине, чудом спасся и теперь отмечал свое возращения с того света.
Отчим не рассказывал о военных действиях, не клеймил врага, не ругал за ошибки и просчёты командования, не оплакивал однополчан. Это было, что-то другое. И я это понял. Пастух, ходил по всем знакомым накрывал столы, давал крупные деньги, и всем своим видом, хотел знать, как его встретят, что скажут, ждали ли его, одобряли ли его поступок? Его волновала, именно как его жизнь сложится в мирное время и кем он представал в лице всех, кого знал.
Это была во всех отношениях радостная и необыкновенная встреча.
У брата родилась дочь.
Мать плакала.
Саша разливал коньяк.
— Дура Олейникова! — говорил отчим.- Радоваться надо!
— Я радуюсь!
— А что тогда ревешь?
— Я никогда не увижу свою внучку! — еще сильней зарыдала мать.
— Чепуха! — отмахивается отчим. -Важно то, что родилась!
— Да, — успокаивается мать, уходит в свою комнату и снова раздается плачь.
— Морячок приходил! — говорю я. — Хочет с тобой встретиться и поговорить.
— Я не хочу его видеть!
— Почему?
— Он оскорбил моего сына!
— Чем? Что он забыл про меня?
— Это ваше личное дело. Я не лезу. Вы братья и должны сами решать. Морячок оскорбил даже не Сашу, а меня, сказав о моем сыне худое.
— Ну набей ему морду! — улыбаюсь я.
— Нет!
— Тогда почему просто не сказал, что он не прав?
— Не знаю! Может еще и скажу!
— Так помиритесь?
— Может и помиримся! Как ни как друзья детства!
— Когда?
— Когда вернусь!
— Когда на фронт?
— Уже скоро! Пару недель осталось отпуска. Ты, что собираешься делать?
— Книгу пишу!
Отчим без просьбы достает десять тысяч, протягивает мне.
— Возьми! На книжку!
— Спасибо, — отвечаю я и беру деньги.
[justify]Через три недели звонит
