Всю ночь мы неудержимы и снова, и снова покрываем друг друга поцелуями и словно все горькое и гадкое в жизни отступает, проваливается и мы каждый по-своему, но вместе забываем обо все плохом и обнявшись, сроднившись как самые близкие люди засыпаем изможденные, но счастливые.
Расстаёмся целуясь.
— Завтра я забираю Машу! — говорит Людмила. — Обязательно приходи.
— Хорошо, — отвечаю я и смущаюсь.
Я грустно возвращаюсь домой и идя по безлюдной утреней улице я не испытываю восторг от прошедшей близости, я понимаю, что я словно ее оплакиваю, то, что было прекрасно, и больше не повториться больше никогда именно, та минута, когда словно и не было ничего за спиной, тех лет, что прошли в тюрьме и больнице. Что новый день разобьёт весь покой. И горькие будни обрушаться на вас с новой силой. Я это знаю и когда прихожу наследующий день за стаю Людмилу нервной. Маша действительно больна именно, что не психически, а душевной раной, не заживающей болью. Она криво улыбается словно с последних сил. И без того хрупкая и ранимая, говорит о дочери, о том, что бывший муж разрешил и они встретятся с дочерью, что она сейчас за ней пойдет.
Бывший муж Маши не тиран и в принципе неплохой человек, но отчего то в контрах с Людмилой и строго контролирует общение внучки с бабушкой. Это самая большая трагедия в жизни Людмилы. И все меркнет. Людмила именно просит меня не уходить, а отправиться за внучкой всем вместе. Именно так, Людмила отчего то представляет меня словно своим мужчиной, но именно так словно, бывший муж дочери увидел нас всех вместе, именно так, что вот в их семье есть мужчина. Именно как защитник и опора. Но я не могу быть той опорой для этих двух бедных женщин, той самой поддержкой которой хочет видеть женщина в мужчине по причине своего бедственного положения. И отказываюсь идти, потому что не имею права давать несбыточных надежд.
Через несколько дней Людмила звонит и сообщает, что Маша снова в больнице.
— Артур приди сегодня к шести вечера! — просит Людмила.
Я молчу и долго не отвечаю. Я не пойду независима какая причина. Я не пойду, хотя мог и отчасти желал, но именно что, может быть, желал близости, но именно счастья, которое помахала мне рукой и даже коснулось моего плеча и несчастной души, но я знал, что это было единожды и больше не повториться. И сделается только хуже. Да и причина просьбы Людмилы может быть только в одном в внучке.
Я уже на перед знаю ответ, но спрашиваю за чем. И Людмила говорит, то, о чем я и так понимал, надо идти и разговаривать с бывшим мужем Маши, чтобы тот дал свое согласие для свидания дочки с бабушкой.
Я отвечаю, что не приду, отключаю телефон и всю ночь мучаю себя, тем, что имел ли я права прийти и требовать. Я понимаю, что может и должен был пойти пусть и без надежды, но не имел права. Может быть позже, когда бы я встал крепко на ноги в других обстоятельствах. Если все можно было бы изменить, подчинить себе время. Время, проклятое время, что подчиняет себе все и все деформирует и как подчинить себе время и повернуть время вспять, так словно я муж Маши, а Людмила счастливая бабушка.
Я так и не заснул и рано утром был разбужен стуком в окно и веселым, но твердым голосом:
— Олейников подъем!
Это мог быть только Паша Васильев. Так оно и было.
Я подскочил с постели и понесся открывать.
Павел стоял и держал увесистые пакеты с продуктами. Я не знаю, как он догадался купить продукты, словно лучше других зная, что по освобождению меня ждет не сладкая жизнь и мы с матерью нуждаемся. По-военному он прошел в дом, поздоровался с матерью.
— Принимай хозяйка! — сказал Павел и поставил продукты перед изумленной матерью.
Прошел все комнаты, осмотрел разруху и выругался:
— Сволочи!
— Бриться! Форма одежды парадная! — сказал Павел.
Я без вопросов принялся исполнять.
Павел приехал на машине. Мы сели, и Павел словно это был самолет понесся по улицам, так что у меня прихватило дух.
Летчик шутил и так все представлял, что теперь все в моей жизни поменяется.
Мы немного покатались и поехали к Павлу на квартеру, сам он жил с матерью в частном доме, но его семья еще имела квартеру в нашей знаменитой Аксайской семнадцатиэтажке. Павел был прежде женат имел двух сыновей. Квартера была на втором этаже. Большая и просторная, прямо на пороге, Павел открыл шкаф, достал фирменную зимнею куртку моего размера и дал мне.
— Зима не за горами! Утепляйся курсант!
Он так и сказал курсант, словно я стал его подопечным и теперь он будет за мной присматривать.
— Кофе пьешь?
— Можно!
— Нужно! — ответил Павел и провел меня на кухню.
Достал банку с растворимым кофе, две кружки.
— Сколько ложек?
— Одну!
— Слабак! — улыбнулся Васильев и насыпал мне одну чайную ложку, а себе прямо две столовые ложки с горой на кружку.
Я испугался.
— Павел не много?
— В самый раз! Пока мать не видит! Теперь отчет о проделанной работе? Что сделал?
— Пока только забор и воду!
— Но это уже хорошо! Даже очень! Планы?
— Я пишу!
— Что пишешь? — не понял летчик.
— Книги! Уже несколько издал! В интернете!
— Проверим! Читай! — сказал Павел сел стал пить кофе.
— Как? — растерялся я.
— Ну в интернете же, доставай телефон и читай.
— Прям так и читать?
— Да! Я же должен знать если толк!
— Хорошо, — ответил я достал телефон зашел в интернет и стал читать один из моих рассказов.
Павел слушал внимательно и когда я закончил попросил прочесть еще один рассказ.
И когда я закончил на его лице выразилось приятное удивление. Немного помолчав, он стал внимательно смотреть на мой старый телефон совсем уж древней модели.
— Как аппаратура не подводит? Памяти хватает? Как работает интернет?
— Не хватает, — честно и грустно признался я.
— Это поможем! Поехали!
— Куда?
— За новым телефоном! Что- то мне подсказывает, что толк будет!
Здесь Павел снова замолчал и вдруг меня обнял и сказал, что я запомнил на всю жизнь:
— Ты только не гордись!
— Хорошо! — пообещал я и мы поехали за новым телефоном.
По дороге Павел заехал и купил бутылку коньяка, пошутив, что если я откажусь пить не какого телефона не будет и вообще встречу надо отметить.
— Будем пить и ты станешь мне читать свои рассказы!
Мы купили мне новый телефон и оба в приподнятом настроение приехали снова на квартеру.
Прежде чем сесть за стол, Павел снова пил крепчайший кофе, чем вызвал мое беспокойства.
Мы пили коньяк, я читал рассказы. Павел радовался. Бутылка кончилась, и Павел сказал, что надо взять еще. Я отговаривал, но он настаивал. Пошли и купили еще.
Больше я не читал. Павел стал рассказывать о своей службе, о любви к небу и как он был преподавателям. О курсантах и товарищах, все больше с грустью. Я содрогался не понимая, как Павла могли отправить в сумасшедший дом. О том, что какая несправедливость, что Павел не в небе и разгадав его душевную рану мы в один вечер стали друзьями.
Перед расставанием Павел меня озадачил и навсегда оставил в моей душе след. Летчик обнял меня у двери и сказал горько, но и как бы с надеждой.
[justify]— Мы с тобой одни! Ты и я!
