Я возвращался домой и только думал об этих словах.
Наследующий день я не выдержал и первый позвонил Павлу.
— Паша! Здравствуй! Как ты себя чувствуешь? — первый сказал я, не дожидаясь голоса Павла.
— Папа умер! — траурно раздался в телефоне незнакомый мне голос.
— Как умер! — ужаснулся я.
— Сегодня! Сердечный приступ! Завтра похороны! Если можете к десяти приходите к моргу.
Павлу было сорок четыре года, со всей страны на похороны прилетели товарищи Павла военные летчики. На могиле, кто-то сказал речь. Было паршиво, все летчики, друзья понимали, что убили Павла ни коньяк и ни крепкий кофе, а равнодушие, безучастность и приговор, что вроде как сумасшедший. Но было ясно без слов, что не Павел сошел с ума, а жизнь и несправедливость свели с летчиком счеты.
Глава тринадцатая
Снова и снова у меня не выходит из головы последние слова Павла о том, что мы с ним одни, только я и только он. Я не выдерживаю и еду на могилу друга.
Я помню, что в детстве, когда оказывался на кладбище как может быть многие, только и делал, что считал годы жизни усопших. Вел страшный счет, что родился и когда умер и сколько прожил человек лет. Теперь я не придавал смысл дате рождения и дню смерти, я вдруг представил, так делалось на каждом шагу, что вот этот может любил, так как никто в жизни, а вон тот старик может был домашним тираном, а вот совсем еще девочка подросток, наверное, похоронена в белом платье словно невеста. Другой был пьяницей, а другой не притрагивался к спиртному за всю свою длинную жизнь. Но все они по-своему страдали и мучились, любили, когда были счастливы, а когда проклинали весь мир, но первостепенно были живыми, а теперь только безмолвно смотрели, навсегда застынув на портретах памятников.
Я стаю у могилы Павла, достаю из пачки две сигареты, подкуриваю обе и одну ложу Павлу, так как словно он попросил. Я не завожу мысленно с Павлом разговор, мне кажется мы просто хотим помолчать, и я растворяюсь в кладбищенской тишине, словно вдруг и сам здесь умер и покойник, но я жив. Сигарета кончается и в руке остается бычок, я смотрю по сторонам, не могу себе позволить вот так взять и бросить у могил окурок, прячу его в карман, еще раз оглядываюсь, просто невзначай всматриваюсь в кресты и могилы и меня словно бьет молния, так словно меня убивает, но только на миг. На меня с портрета смотрит Людмила. Я отказываюсь верить, но дрожащим голосом в слух читаю имя на совсем еще свежей могиле. Людмила Христова.
Я закрываю в испуге глаза, не верю и снова смотрю. Да так и есть Люда. Ошарашенный, не видя ничего вокруг я ухожу или бегу с кладбища прочь. В голове только одна мысль, как почему, как это может быть. Последний раз я слышал голос Людмилы всего две недели назад. Она была живой и звала к себе.
Я машинально, выхожу на остановке, где жила Люда и иду к ее дому и думаю о Маши, мне видится, что она может быть дома, что ее выписали из больнице, на похороны матери. Так и есть, в домофон я слышу голос Маши.
— Это Артур, — говорю я.
Мне открывают.
Я нахожу Машу не одну. С ней дочка и молодой человек. Но я понимаю, что это не бывший муж. Ребенок к нему недоброжелателен, пытается его ударить и вообще видно, что не любит.
Маша рассказывает, что это ее парень, что познакомились в больнице. Я смотрю на него, совсем еще молодой младше Маши, весь словно на шарнирах, отбивается от ребенка, видеть меня не рад и вообще.
— У Мамы был рак! — Она сгорела за считаные дни! — рассказывает Маша. — Вот муж, разрешил взять дочку! — говорит счастлива Маша.
Я понимаю, почему. Может потому, что умерла мать, а может, потому что у Маши теперь есть молодой человек.
Мы обмениваемся телефонами и обещаем друг другу поддерживать связь.
Я возвращаюсь домой подавленный, отчего виню себя в смерти Людмилы и представляю себе если тогда я пришел, он не умерла бы, не заболела бы.
Я замыкаюсь в себе, но продолжаю писать. Я верю, что надежды Павла не пропадут, и через литературу у меня получиться добиться для себя и матери хоть грамм уважение и выбраться из нищеты. Я понимаю, что писать надо только о чем-то значительном, чтобы это было важно для всех.
Через несколько дней раздается стук в окно.
— Тук-тук! — кричит за окном чей-то голос.
Я узнаю этот голос, он знаком мне с самого детства. Это Саша Морячок, старинный друг моей матери и моего отчима. Он старший помощник капитана, и много лет ходит в плаванье в море, от суда и прозвище. Саша вернулся из длительного рейса, полгода не был дома и как только пришел на сушу и узнал, что я освободился сразу пришел. Саша сидел в тюрьме в подозрении в совершение страшного преступления, группового изнасилования и убийства, но он был невиновен, что доказал суд. В тюрьме он проявил характер и жесткость, стал блатным, но выйдя из тюрьмы на свободу, не стал криминальным авторитетом, отошел от приступного мира, учился и связал свою жизнь с морем. Но его все равно знали и уважали. Он знал я совершил преступление и преступник, но Саша именно верил, надеялся и отчего то знал, что у меня должен был быть другой путь, что я должен реабилитироваться, восстановить свои права и жить по-человечески, так как однажды поступил он.
— Мальчик! — улыбается Саша, обнимает меня как близкого друга.
В руках у Саши увесистый пакет.
Я прошу закурить и сетую на то, что кончились сигареты, что много писал.
— А я знал! — радуется Саша и достает, и вручает мне целый блок.
— Травись на здоровье! — Только с пользой! — говорит Саша.
Саша долгое время не знал об моей судьбе и когда ему рассказали не поверил, даже разозлился. Саша верующий человек, но когда узнал, что за мать, простил меня и дал себе слово прийти.
В полутемнотой комнате освещенной свечкой мы пьем разливное шампанское. Вспоминаем прошлое и моего отчима, друга детства Саши.
— Пастух пришел с фронта! — рассказывает Саша. -После ранения, в отпуск!
— Виделись? — спрашиваю я.
— Нет, — сердито отвечает Морячок. — Мы уже с ним как год не разговариваем хоть и живем в соседних подъездах.
— Поссорились?
— Я с ним не ругался! Я сказал, правду, честно. Сказал, что твой брат поступает бесчестно по отношению к тебе.
— Не надо было Саша! — грустно отвечаю я. — Брат нив ем не виноват.
— Ты был у Бабушке Нади?
— Был!
— Номер телефона оставил?
— Да!
— Что хотел? О чем мечтал?
— Ты знаешь!
— Да знаю, чтобы брат позвонил!
— Да.
— Он позвонил?
— Нет!
— И никогда не позвонит!
— Да.
— Но раз ведь так можно? Он крепко стоит на ногах, живет в достатке.
— Он добился всего сам! — отвечаю я.
— Это неважно! Ты его не бросил, когда Ларису посадили. Не отвернулся, не предал, не ушел.
— Брат не придавал! — отвечаю.
— Ах ему неудобно! Помеха карьеры! Брат уголовник! Церковь взрывал!
— Да! Может быть и не потому что церковь взрывал!
— А почему?
— Потому что за мать!
— Да он ненавидит Ларису! Но она мать!
— Я не хочу об этом говорить.
— Но она мать ему или нет? — злится Саша.
— Мать! — горько отвечаю я.
— Вот поэтому и бесчестно. Несправедливо в двойне.
Саша уходит и при расставание просит меня, что, если придет Пастух, мой отчим, сказать ему, что он хочет с ним встретиться и поговорить.
Я думал об брате и вспоминал нашу последнею встречу.
[justify]Разве и правду
