— Если ты изменишь свою жизнь, то и сможешь изменить жизни других! — отвечает Петров.
Я молчу, достаю из пачки сигарету и закуриваю, вдруг радость и покой уходит, я понимаю, что на самом деле моя участь не завидна. Нет работы, дом разграблен, придет зима, а в доме матери, нет еще ни свет не газа.
— Слезинка ребенка, не стоит Нового Мира! — говорю я, затягиваясь и думая о Достоевском.
— Это вопрос нравственности! — отвечает Петров.
— Нет! Это вопрос больше и важней чем все разговоры. Достоевский всю жизнь вел разговор и правде! Я понимаю, и может так же не принимаю мира купленной слезами и горем! Но как говорил Родя, найдутся, родиться и придут такие кто станет завершителями человечества!
— Это не обратимый процесс эволюции! Все обновляется, но только до тех пор, пока окончательно не умрет, — отвечает Петров.
— А если нет! А если Достоевский просто не нашел способ, не нашел выход и просто заклеймил человечество! Или нет и еще более грандиозно! Достоевский знал, что способ есть, а как же иначе, если в своем завещание, в Братьях Карамазовых, герои говорят, что истинно воскреснем и весело и радостно расскажем друг другу все что было.
Петров смеётся.
— Так мы и так снова и снова приедаемся, и рассказываем друг другу, все что было. Пройдет сто лет, и кто-то будет рассказывать от твоей судьбе!
— Нет я не об этом! Должен быть способ, обратить все вспять по-новому, подчинить себе время, так, чтобы все поменять! Так, чтобы избежать ошибок!
— Тогда надо машину времени! — говорит Калашников.
— Да Петя, как в нашем с тобой любимом фильме, Назад в будущие!
— Это фантастика! — улыбается Петров.
— Только мне мало машины времени в привычном понимание это слова. Слишком мало пассажиров! Я хочу такую машину времени, в которой поместятся все, вся Земля! Ведь если эволюция всего, всей вселенной то и конец всему!
— Наверное, это невозможно! У всего есть начало и конец! — улыбаемся Петров.
— Нет ничего невозможного, есть только то, что находиться за пределами понимания, но если понять, то можно выйти за приделы! Это все равно, как бы я первобытному стал рассказывать про космический корабль! А если мы все, все человечество, смотрим не туда, мы хотим оторваться от земли и на ракете открыть во вселенной другие миры, когда надо превратить нас всех, всю планету в космический корабль, и не лететь на этом корабле к новым далям, а повернуть время вспять и обрести шанс на новую жизнь не в не планеты, а построить новое на земле.
— Это как?
— Есть способ! Не может не быть! У меня есть мечта, чтобы мы все встретились через миллиард лет, но в других предложенных мной обстоятельствах!
— Как?
— Скажем, так, чтобы Сталин закончил Духовную семинарию и стал патриархом, а Гитлера взяли в художественную академию! А я не взрывал церковь! Или ты Петя не расстался бы с женой и воспитывал сына! Или может быть Христа не распяли бы!
— За это надо выпить! — радуется Калашников и разливает по бокалам вино.
Звезды на небе сияют как никогда ярко, я улыбаюсь звездам и мысленно говорю со звездами.
— Я не полечу к Вам, я найду способ взять вас всех вместе собой! — горю я звездам и засыпаю не пьяный от вина, а опьянённый своей мечтой.
На следующий день Петров отвозит нас домой. Я не вижу ничего другого как действовать и выбираю самый, как мне кажется, верный способ заняться литературой. С девства я пишу и свой первый роман я написал в шестнадцать лет, потом посчитав его драным без сожаления сжег. И я в телефоне начинаю писать рассказы, и размещать их в интернете. Отзывы хорошие. Берусь за повести, надеясь с помощью моего труда и таланта заработать деньги и встретить зиму с газом и светом. Пишу О Блокадном Ленинграде и Холокосте. Неделями я не выхожу из дома, мать беспокоится.
— Погулял бы! Познакомился бы с девушкой! — говорит мама, она мечтает, чтобы у меня была семья.
— Хорошо! — отвечаю я. И просто начинаю выходить из дома без надежды и вообще без намерений с кем-нибудь познакомиться. Сам думаю какие могут быть знакомства, мы с матерью не доедаем, отказываем себе во всем и пока живем на пенсию мамы.
Я без цельно, просто склоняюсь по улицам и в голове только одно, новые картины произведений. И как-то из таких прогулок меня окрикивает женский голос.
— Артур! — раздается у меня над ухом, когда я брожу по улице и не обращаю ни на кого внимания.
Я поднимаю глаза. Мне улыбается Людмила Христова. Людмила на много старше меня, но этого как будто и не заметно. Она стройна и улыбается как молодая девушка и выглядит на двадцать лет моложе своих лет. У Людмилы огненные рыжие волосы и коса до самого пояса. Людмила вот так просто берет меня за руку.
— Какая встреча! — радостно восклицает Людмила. — Здравствуй Артур!
Глаза Людмилы горят задором и радостью. Искренность передается моему сердцу, и я улыбаюсь в ответ.
Людмила моя старинная приятельница, она не знала о моих злоключениях, как и многие мои знакомые. Буквально единицы моих бывших знакомых знали про церковь, про тюрьму и больницу и когда меня встречали по прошествию пять лет просто, думали, что нас с ними разбросала жизнь, да просто так не виделись так как бывает в жизни.
— Где пропадал?
Я, как-то запинаясь и не сразу говорю, что попал в тюрьму заступившись за мать.
Людмила не верит своим ушам и немного ошарашена.
— Как Маша? — спрашиваю я о дочери Людмилы, с которой мы были ровесники.
Вдруг Людмила опускает глаза, бледнеет и становиться нервной.
— Она в больнице!
— Что случилось?
— В Кавалевке! — тихо отвечает Людмила, чтобы никто кроме меня не слышал.
В проклятой Ковалевке только одна больница, психиатрическая и я молчу в ответ и больше ничего не спрашиваю.
Мы обмениваемся телефонами, и Людмила приглашает меня к себе в гости.
Дома матери я говорю, что встретил старую знакомую и она меня приглашает к себе домой.
— Вот возьми! — говорит мама и дает мне небольшую сумму денег. Она это делает сама без моих просьб.
Я смущаюсь.
— Это не свидание! — отвечаю я.
— Все равно! Не с пустыми же руками! — отвечает мама, и я вижу, что она рада.
Чтобы не огорчать ее, я беру деньги и покупаю самый недорогой и простой букет цветов и отчего то на оставшиеся деньги беру мороженное. То самое пломбир и эскимо, о которых думал и мысленно ел в одиночке в тюрьме. Мне вот так просто захотелось после всего именно мороженного, и чтобы было его с кем разделить.
Людмила живет, на десятом этаже десятиэтажного дома, словно как та принцесса в башне, которую стережет дракон, только если пресловутую принцессу из башни охраняет чудовище, Людмилу стерегла и не отпускала грусть и мысли о будущем. Но она старается не показывать этого.
Двухкомнатная уютная квартера в одной, из комнат которой я вижу шведскую лестницу, брусья так как для ребенка.
Людмила опережает меня с вопросами и говорит, что это для внучки.
— Маша замужем? — спрашиваю я.
— Развелась! Внучку воспитывает бывший муж, — горько говорит Людмила.
И я понимаю без лишних слов, что Маша в больнице скорее всего по причине развода и того, что разлучена с дочкой.
Мне вдруг становится горько и именно от того, что я снова в мире несправедливости и у каждого из нас свои беды и хлопоты, как бы мы все не старались и не верили бы в чудо.
Но ведь у меня было с собой морожено!
Людмила улыбается цветам и особенно мороженному, словно и правда это свидание и нам по семнадцать лет. Как-то все уходит на задний план. Людмила не спрашивает о тюрьме, я о дочери. Мы смеёмся едим мороженное, слушаем музыку и не замечаем, как оказываемся в объятьях друг друга.
[justify]Я не спал с женщиной пять лет и честно отвык, и забыл, что такое близость, я спешу, меня охватывает страсть. Я в жадном предвкушение, как можно скорей пытаюсь раздеть Людмилу. Людмила забрасывает голову
