Уже после войны дед снова совершил подвиг. Подводная лодка тонула возле самого пирса. Все побежали с неё, а дед – наоборот – ринулся внутрь. Открыв кингстоны нужных отсеков, дед сбалансировал лодку, и она осталась на плаву. Но сам он оказался замурованным в тёмном отсеке на целые сутки, не понимая, утонула лодка или нет. Собственно, все решили, что дед утонул. О чем он думал эти сутки, когда в отсеке кончался кислород?
Когда приехала комиссия разбираться с этим делом, деду хотели дать звание адмирала, но дедушка запил – обиделся на товарищей, что так долго его не могли спасти, – и за неделю ни разу не появился перед комиссией. Числилось, что он зашёл в порт, но где находился – неизвестно (друзья прикрывали). За это хотели было его даже разжаловать из каперангов, но не решились и даже вторым орденом «Красной Звезды» наградили.
Всю свою жизнь Святослав Валерьевич восхищался умению деда что-либо мастерить, творить своими руками что-то из ничего, старался при любом удобном случае не отставать от него. Вот и сейчас профессору вспомнилось время, когда он мальчуганом вместе с дедом жил летом в деревне: бабушка, дед и внук снимали комнату у очень хорошей хозяйки – простой колхозницы, но глубоко интеллигентной, доброй, умной женщины. Дед чинил хозяйке заборы, сараи, крылечко. Подобрав выброшенные в пионерском лагере железные пружинные решётки для кроватей, дед смастерил им ножки из чурбачков (получились такие деревянные низенькие лавки с ограничителями с двух сторон): так все втроём были обеспечены койками.
Каперанг был рукастым, и вместе с внуком постоянно мастерил какие-нибудь поделки из дерева, хотя и несколько аляповатые, собраны они были крепко. Из деревни Святослав привозил целый арсенал, выстроганный и выпиленный из досок: ружья, мечи, автоматы, пистолеты. Сварганили даже пулемёт «Максим», смастерили катапульту. В городе мальчик вооружал этим всех уличных приятелей, и они самозабвенно играли в «войнушку», обходя друг друга с флангов и нанося неожиданные удары в тыл. Всё было просто: кто первый увидел другого и сказал «пах-бах» или «та-та-та» – тот и победил.
Однажды Святослав выменял у мальчишек настоящий самодельный пистолет. В нём не хватало пружины. И единственно, к кому посмел обратиться мальчишка, – это к деду. Они восстановили пистолет полностью, а потом отец, которому всё рассказали, разобрал его, утопил по частям, и даже подбросил боёк в подвальное окно КГБ: такое у него было чувство юмора.
Профессор точно знал, что разговорный военно-морской язык особый. Это убойная смесь отборного мата и сленга, но удивительно, что он сейчас никак не мог вспомнить, чтобы дед как-то по-особому матерился или говорил в его присутствии. Хотя Святослав Валерьевич знал по своему опыту – активное применение энергичных выражений существенно повышает эффективность коммуникаций. Правда, иногда в памяти всплывали некоторые выражения, которые дед применял для упрощения общения.
Много чего вынес для себя из дружбы с дедом Святослав Валерьевич. Например, понимание того, что никогда в жизни нельзя сдаваться, отступать перед трудностями и сложными жизненными обстоятельствами, нельзя бросать свое оружие.
Так на всю жизнь уроком для Святослава стал случай, рассказанный дедом.
– Однажды, во время моей службы в Японии, я шёл по пирсу, –вспоминал Виталий Алексеевич. – Там состоялась высадка десанта советских войск, в которой моя подлодка, собственно, и принимала участие. Была глухая ночь. Только по шуму океана можно было оценить, где конец суши, а где начало чёрной воды. Штормило. Тихий океан был совершенно не тихим.
Я шел по мокрому, высоченному пирсу, оступился и упал в холодную воду. У меня в руке пистолет был – единственное оружие, полагавшееся подводникам. Выбраться на отвесную стену пирса не представлялось никакой возможности. Чувствую, что попал в ловушку, но пистолет из рук не выпускаю: думаю, что если всё-таки спасусь, то за потерю личного оружия спросят.
– И как же ты?
– Думаю, Славик, мне просто повезло. Я уцепился за какой-то канат и еле-еле поднялся наверх.
Но об этом всём родные каперанга узнали намного позже. А тогда дед из Японии привёз бабушке знамя с солнцем, шкатулку для рукоделья и японский орден. Шёлковое знамя тут же пошло на занавески, шкатулка из папье-маше рассыпалась ещё в детстве Святослава, а орден хранился у него в письменном столе.
И Пандавов вдруг понял, что и рассказ о кинжале, и мерный ход госпитальных часов с их монументальностью пробудили в нем памятные воспоминания о деде, а вместе с этим и множество волнующих эмоций, которые он старался запирать на замок в своем сознании, чтобы не раскачивать и без того неуютную лодку одинокого покоя.
Да, у деда тоже были большие часы в деревянном полированном корпусе, которые принято называть каминными. Стояли они на буфете из помпезного гарнитура, сделанного где-то в Прибалтике. Линии гарнитура изгибались, углы закруглялись, фанеровка темного дерева была удивительно красива, в ней виделись морды зверей, с сучками вместо глаз и ноздрей. Такими же закруглёнными были и часы. Гармония полная. Часы подарили капитану первого ранга на легендарном заводе. На блестящей нержавеющей табличке написали: «Инженер-капитану первого ранга Пандавову Виталию Алексеевичу от товарищей по службе ВП ГУК ВМФ».
Раз в неделю каперанг торжественно их заводил. Маленький Святослав обязательно подсаживался к нему и зачарованно смотрел на священнодействие. Ему позволялось тоненьким штырьком, напоминавшим тросточку Чарли Чаплина, позвонить в «звонницу» часов и вызвать к жизни удивительно мелодичный, берущий за душу звук. Это священнодействие очень сближало их с дедом, превращаясь в их тайный ритуал по продлению жизни, которая остановилась бы, не заведи они вовремя часы.
Так, вспоминая прошедший день, Пандавов вновь вернулся к мгновениям, проведённым рядом с бронзовыми часами, стоящими в холле госпиталя. Что-то промелькнуло такое, что было очень важно, но не отразилось в сознании, а ушло в его тень. Тень сознания очень интересная область. Мало того, что люди используют крошечный диапазон световых, звуковых и вибрационных волн, ещё и само сознание отбрасывает на органы чувств и память длинную тень, скрывающую действительность. Например, вы видите человека таким, каким узнали его при первой встрече – человек меняется с годами, а вы полны уверенностью, что он остаётся прежним. И только вдруг, очнувшись и приглядевшись к нему вновь, вы замечаете, как он постарел. Задумавшись, вы пропускаете дорогу и, если вас попросят её описать, нисколько не сомневаясь, выложите прошлогоднюю информацию о ней. Таких ловушек много. Как говорили мудрецы-даосы: «Вы живёте, но не присутствуете при этом».
Профессор попытался возродить мгновения и понял: да, Ирина; её тёплый как ветерок образ проплыл мимо него, будто облачко озона после грозы, словно солнечный блик.
Глава 3
Союзники
С Ириной он встретился в Институте уже давно. Она блистала красотой и обаянием; он тоже пользовался успехом у женщин. Но у Ирины был отец – известный профессор, основатель хирургической школы, яркий и волевой человек – Валентин Николаевич Полезнов.
«Принцесса!» – подумал тогда Святослав и не предпринял никаких шагов к сближению.
Докторскую он защитил первым, но она отстала от него ненадолго, а вскоре вообще стала заведовать дружественной кафедрой и переместилась в разряд начальства. Так с долей сожаления и всё же с нескрываемым интересом они продолжали пересекаться: то в Институте, то в госпитале.
С этими мыслями Пандавов и заснул.
Утром, поиграв пудовыми гантелями и легко позавтракав, профессор вновь отправился в госпиталь.
Святослав Валерьевич, переходя из одного корпуса госпиталя в другой, заметил двигающуюся «вразвалочку» ему навстречу знакомую фигуру старого хирурга Ботина Александра Геннадьевича, тоже профессора Института. Ботин – высокий, грузный с оплывающим лицом и свисающими усами, был из тех рабочих лошадок, на которых, собственно, вся русская медицина и держится. Его любили ученики, любили больные и коллеги, которые всегда внимательно прослушивались к его мнению. Но интересен он был ещё и тем, что представлял собой последователя большой школы хирургов, работавших во всех больницах города, – Школы профессора Полезнова. Да-да, того самого профессора Валентина Николаевича Полезнова, который был отцом Ирины.
Сам Ботин в молодости служил на атомной подводной лодке; в запасе у него было множество рассказов и анекдотов о «почти монашеской» жизни под водой.
Кстати, у Александра Геннадиевича тоже был морской кортик – это обстоятельство очень сближало двух друзей. Несмотря на постоянные шутливые пикировки, Пандавов считал его человеком благороднейшим, одним из рыцарей ордена «Братства кортика».
[justify]У Ботина были свои, хорошо известные всем комические особенности: он был любителем и
