И тут между ними пробежала, прозвенела, вспыхнув как звезда, такая искра, что они оба вздрогнули, а Ирина зарделась как девчонка.
«Она умеет краснеть, не разучилась!» – поразился Святослав.
Однако и после этого ещё продолжительный срок они ходили друг мимо друга, тепло улыбаясь, но ничего не предпринимая.
Глава 4
Учебный день
Пандавову очень нравилась преподавательская деятельность.
Общение с молодыми слушателями и врачами, иногда ершистыми, спорящими, но всегда в результате благодарными собеседниками, будоражило мысли, давало энергию и оптимизм. Собственно, профессор обучал цвет современной молодёжи: интеллектуальных, спортивных, вежливых, подтянутых будущих военных врачей. Еще до поступления в Институт они проходили специальный жесточайший отбор, а уж в самой образовательной организации шла настолько интенсивная подготовка, что на шалости у молодёжи не оставалось ни секунды.
На занятии профессор доводил до обучающихся не только необходимый клинический материал, но и старался пробудить в них интерес, фантазию, творческие силы. Святослав Валерьевич в общении держался просто, не соблюдал дистанцию, не хотел этого – ну, не мог он быть «унтером Пришибеевым»; у него это физически не получалось. Слушатели понимали, что перед ними не только врач и учёный, но ещё и писатель, и поэт. На занятии Пандавов успевал делать литературные и философские паузы – это разнообразило повествование и разряжало обстановку, а после учебных часов будущие военные врачи не спешили покидать аудиторию.
Госпитальная клиническая база для подготовки слушателей и курсантов отличалась тем, контрольно-пропускной пункт и высоченный закрытый забор четко разделяли гражданскую и военную жизнь людей.
Святослава Валерьевича всегда поражала дискретность современности, говоря по-русски, жизнь теперь представляла собой лоскутное одеяло из времён, стран, каст и культур. Входишь в модный клуб – и ты в американском фильме: с гангстерами, на всё готовыми шлюхами и букмекерами – этакими жирующими англоязычными тварями; входишь в чапок – и ты в восьмидесятых в родной советской стране, в СССР; а перешагнёшь порог контрольно-пропускного пункта госпиталя – и ты в 1943 году: безногие, безрукие, на костылях, изуродованные, угрюмые сосредоточенные люди, сражающиеся за РОДИНУ!
Сегодня на занятии он планировал с учениками поговорить о пациенте Матёрове Богдане Алексеевиче. Командиру гранатомётного взвода штурмовой роты шел 61 год. Совсем не мальчик!
Пандавов взял его историю болезни и зачитал сложный диагноз: «Ишемическая болезнь сердца. Стенокардия напряжения второго функционального класса. Атеросклероз аорты. Атеросклеротический и постинфарктный кардиосклероз с нарушением проводимости по типу полной блокады левой ножки пучка Гиса. Атриовентрикулярная блокада первой степени. Сердечная недостаточность первого функционального класса. Подозрение на тромб в аневризме верхушки левого желудочка. Гипертоническая болезнь второй стадии». Плюс сопутствующие заболевания…
Перед будущими врачами в пустой палате кардиологического отделения сидел с вопрошающим взглядом высокий, с длинными жилистыми руками, сутуловатый, по видимости, очень сильный человек. Другие обитатели – соседи по палате – разошлись по процедурам и исследованиям. На сером лице пациента в глубоких морщинах средневекового короля отражалась немыслимая усталость.
– Богдан Алексеевич! Кем вы были до СВО? – начал разговор профессор.
– Сам из деревни. Окончил строительный техникум, промышленное и гражданское строительство. Работал на стройках, в Жилкомхозе, занимался жилищно-коммунальным хозяйством. Был начальником. – Он говорил четко, кратко, практически как все пациенты госпиталя.
Они все говорили на том языке, на котором дают объяснения, передают информацию люди, побывавшие в бою. Речь краткая, как приказ, как доклад об обстановке. Информация сконцентрирована на важном, на главном. Без этого языка не понять характер пациентов военного госпиталя: о страшном, горьком, трагичном они говорят почти без эмоций – эмоции глубоко, они видны в глазах, в морщинах на лице, в слезах, которые не прорываются наружу.
– Но вам приходилось самому носить тяжести, мокнуть, мёрзнуть?
– Ещё бы! Бегал, как Савраска, принимал стройматериалы, перетаскивал их вместе с подчинёнными – нужно всё было делать быстрее, и в дождь, и в снег.
– Вот, видите?! – обратился профессор к ученикам. – Человек был подготовлен. Закалён! Иначе мы встретились бы с ним в пульмонологическом отделении… Кто из городских заморышей вынесет условия СВО? А для деревенского жителя морозы, колка дров, вода из колодца – не испытание, а будни. Как вы жили последние годы?
– Женат, трое сыновей. У меня в Барнауле свой большой дом с водой, газом и электричеством, огромный участок земли.
– И как же вы попали на СВО?
– Сам пошёл…
– А почему?
– Это сложно объяснить.
– Чем там занимались?
– Строил линии обороны.
– А дальше?
– Командовал подразделением – гранатомётным взводом, приданным штурмовой роте.
– Серьёзная работа. Физические нагрузки были большие?
– Считайте сами: вода; боевой комплект (БК), где 12 килограммов – броник, под 5 килограммов – автомат. Всего более 25 килограммов в рюкзаке. До передка 5 километров, да не по асфальту, да под оком беспилотников. И, главное, уже там стоишь под деревом, ковыряешь в носу и ждёшь: прилетит или не прилетит? Дрон или снаряд? А сделать ничего не можешь. Ты – мишень!
– Расскажите какие-нибудь конкретные случаи; это для молодых врачей будет важно.
– Наступление наших надо было поддержать. В подразделении осталось только два человека. Остальных я отпустил за продуктами, а тут началось. И вдвоём мы из двух миномётов АГС-17 садили по фашистам. Для обслуживания одного миномёта необходимо минимум двое, но мы справились. Самое страшное – при таких условиях, ответный удар. Он бывает практически всегда. Мы отстрелялись, помогли, и – бегом в лесополосу. Место, где мы только до этого были, накрыло. У бойца за спиной в дерево врубались снаряды. Оба выжили. Отделались контузиями.
Самое неприятное на передке, да и в относительном тылу – это ожидание, непрерывное ожидание, что по тебе ударят «фипивишки». Противника видим редко. Стреляем по квадратам, по целям часто. И всё время ощущение, что тебя выслеживают. Страшно уже не за себя, хотя и за себя тоже. Страшно за подчинённых, за друзей, которые от тебя зависят. Многих потерял. Хотел пойти на фронт, думал, так будет лучше, так будет правильно, а получилось…
– У вас были ранения?
– Да. Выходил из блиндажа, чтобы проводить товарищей в тыл. Произошёл сброс, видимо, с «Бабы Яги». Посекло голову, грудную клетку, два осколка в спину, один от головы отскочил в шею. В шее осколок так и остался. Говорят, опасно трогать. Но большую часть вынули.
– А когда начались неполадки с сердцем?
– В 2024 году вышел с передка, поехал в Рубежное, купил мотоцикл. Острые боли в груди начались внезапно. Мог запросто врезаться в какую-нибудь стену или в забор. В октябре жара стояла. До этого месяц на передке был. Инфаркт.
– И всё же почему вы пошли на фронт?
– У меня мать на Украине…
– А как вы себя сейчас чувствуете?
– Ни украсть, ни сторожить, ни выпить, ни закусить! Что с меня теперь толку? Как из хрена молоток!
– У вас на Алтае безумно красиво!
– Везде красиво… – парировал Богдан Алексеевич.
– И что же вас особенно беспокоит?
– Я обратно хочу…
– Домой?
– Нет. На фронт, к ребятам…
[justify]Поговорив с пациентом и обсудив план его лечения, слушатели сидели с задумчивым видом. Нашла ли отклик в их душах судьба и настрой этого немолодого бойца? Вынесут ли они
