Впоследствии, но не факт что скоро, наверно можно будет как-то попытаться выйти на цикл нового окружения и загона вновь попавшейся и некогда измотавшей их жертвы. Она действительно слишком дорого себя захотела продать. Слишком хлопотно и «трудоёмко» достаться. Ну что ж, в таком случае выбора и у загонщиков смерти не остаётся. Им довольно часто приходится объявлять всеобщий розыск сбежавшей ещё живой мишени, вывешивать координаты злостного уклониста от небытия на общеадской доске «Не проходите мимо!», вводить её параметры и приметы в систему обнаружения «Умный ад», в том числе и фэйс-контроля. Одновременно начинать скрупулёзное вычисление возможных новых локаций объекта чрезмерно затянувшейся охоты. Вдруг он куда-то в подвал или на невычисляемый чердак к ФСБ забился, да вдобавок и последние следы замёл за собой?! А если он прямо перед носом торчит в наиболее непробиваемой зоне всеобщего обозрения в какой-нибудь высокопоставленной экранированной приёмной, где никто его не видит и не слышит, потому что давно всем надоел, по меньшей мере глаза и уши замылил, а неприступных секретарш шоколадками закормил?!
Никто и никогда не сомневается, что рано или поздно, но всё равно последует новое обнаружение упрямого беглеца, взятие его под наблюдение, слежку, а затем и предельно жёсткое ведение по специально для него созданной траектории вновь начатого загона. Здесь не обойтись без вычисления и подготовки мест сооружения на его последующем пути более фундаментальных засад, из которых он ни при каких обстоятельствах теперь не смог бы вырваться. Наверняка потребуется произвести и радикальную переоценку его характера и силы воли к сопротивлению. С учётом принятия всех этих мер, вполне возможно, когда-нибудь демоны всё-таки нагонят запаленного, полностью измочаленного, выдохшегося бедолагу. Более чем вероятно, что даже произойдёт взятие его в очередное окружение. Но и после этого потребуется предельно надёжно пришпилить слишком стойкую добычу, с учётом опыта всех предыдущих сбросов алгоритма погони, прежних её невероятных срывов и побегов из-под ударов судьбы, чтобы вновь не сумела вырваться. А то ж позорища на всю преисподнюю с нею потом не оберёшься!
Философ Григорий Сковорода, которого демоны примерно так гоняли-гоняли, пока сами не выдохлись, заказал себе достойную такого человека эпитафию: «Мир ловил меня, но не поймал». Об этом говорил и Гёте, автор великого прозрения о роли «демонов подножки» в судьбе каждого человека. «Смелость придаёт человеку силу и даже магическую власть. Решайся!». Сделай то, чего эти твари от тебя никогда не ждут! Некоторые из таких гениев человеческого духа приноравливались дурить приставучих демонов смерти буквально по-чёрному, в их же собственной манере. Даже при чистом небе и ровном, безмятежном горизонте, когда казалось бы невозможно ощутить никакой погони за собой, когда вокруг только тишь да благодать, по-настоящему разумные будущие жертвы всё равно ведут себя крайне дальновидно. Каждые семь или десять лет резко изменяют свою насиженную жизнь, даже профессию, не то что место жительства. Просто так, на всякий случай, мало ли, на грех и муха выстрелит.
Что характерно, столь великие люди почти всегда угадывают следующий ход охотящихся демонов и такой их приём срабатывает почти наверняка. По-настоящему измотавшие безуспешно гоняющуюся за ними смерть, и в глубокой старости, недостижимой остальным людям, эти гении без коварных подстав и засад из преисподней успевают создать очередные величайшие произведения своего духа. Как Гёте своего великого «Фауста» - будучи далеко за восемьдесят, как Микеланжело - знаменитые фрески собора Святого Петра - далеко за девяносто. Гёте вдобавок на шестнадцатилетней женился и та нарожала ему новых детей. Во внуках, как в сору рылся, когда молоденькая жена успела состариться и умереть в общем потоке.
Тем более никто из таких гениев никогда не раскланивается со смертью пока она за углом и только примеряется к ним, а всегда успевают вовремя убраться с пути этой шальной дуры, а то и сами нахально пытаются сделать ей подножку. Разумеется, такое удаётся лишь до поры до времени и далеко не всякому. Но так и вправду же лучше проиграть длительный бой со смертью и по очкам, чем сдаться за короткий и нокдауном.
Нет судьбы помимо той, которую люди сами себе творят. В схватке с неизбежной погоней демонов смерти для великих людей всегда важнее всего особый, ничем не передаваемый азарт. Но он же появляется и у распалившихся демонов, которые рано или поздно, но своего конечно добиваются. Поэтому смерть по-прежнему неизбежна и для самых смелых и умных представителей человечества, хотя они-то как раз менее всех её заслужили. Демоны рано или поздно завалят и великого мыслителя или художника. Но всегда достойнее человека до последнего пытаться измотать гончих псов преисподней, прежде чем те добьются своего. Пусть их победа окажется пирровой. А человек в момент казалось бы окончательного триумфа небытия над собою, когда все его несущиеся вслед зондеркоманды опять расслабятся - внезапно, прямо перед самой финишной чертой вновь поднырнёт под неё. Всем чертям назло, в который раз сметёт все наживки, сорвётся с крючка и в который раз уйдёт в сторону. А потом и спрячется в истинной своей вечности, навсегда останется жить в великих произведениях собственного несдающегося духа, несущих в себе неукротимый дух настоящего творца миров - человека.
Именно с таким, подлинным бессмертием их жертвы не справится ни один демон, ни сам сатана. Разве что очнувшийся боженька. И то, если не воскликнет, восхитившись отчаянной смелостью и умением храбреца: «Ну ты даёшь! А давай-ка, повтори! Вот тебе билет на новый сеанс! Защищай его так же, как и предыдущий! А там посмотрим, может апостолом сделаю».
Глава 6. Четыре лапки гения.
Аристотель по факту эпохально состоявшегося своего земного бытия довольно далеко отошёл от своего учителя Аристокла по прозвищу «Плечистый», а по-гречески «Платон». Причём задолго при жизни наставника, на что Платон философски заметил: «Аристотель меня брыкает, как сосунок-жеребёнок свою мать», ибо тот у него учился любомудрию с семнадцати своих годков. Будущий великий мыслитель древности отошёл и от всяческих учительских скреп возвышенной «платонической любви», которая у него мигом оборотилась в полную свою противоположность, а порою и в распутство. При этом имел нахальство выдавать своё знаменитое: «Платон мне друг, но Истина дороже». В чём конкретно состояла та самая истина, он не замедлил продемонстрировать несколько в ином жанре, сформулированном гораздо позже и не им: «Любовь не вздохи на скамейке и не прогулки при луне». С одной существенной поправкой: «Можно и на скамейке, если очень хочется!», потому как с юности имел репутацию отчаянного волокиты и ему по жизни всегда хотелось чего-нибудь эдакого, хорошо отформатированного. Ибо форма, как он всегда считал, это и есть всё, что окружает человека, и ничего более.
В философской академии Платона над входом имелось строгое предупреждение: «Да не войдёт сюда тот, кто не геометр!». Причём тут геометрия на первый взгляд мало кому из горожан было понятно. Однако с некоторых пор в академии поговаривали, что настоящей причиной довольно странного побега Аристотеля от учителя Платона, души в нём не чаявшего, послужила вовсе не абстрактная Истина, ставшая дороже друга Платона. Ею оказалась вполне конкретная афинянка не слишком ответственного социального поведения. Она о философской геометрии и понятия не имела, зато какие-то фигуры умела скручивать обоим гениям, и учителю и ученику. Слух был таков: учёные мужи якобы элементарно не поделили симпатичную гетеру, глянувшуюся обоим. Античные гении, словно бродячие кобели, элементарно задрались за «истекающую суку соком». Поскольку же чисто физически маленький лысенький Аристотель с бегающими поросячьими глазками никак не мог сравниться с обаятельным Широкоплечим, то есть опять же Платоном, то выбор сучки, разумеется, пал в сторону куда более представительного самца. У него хоть глазки не так откровенно бегали. Среди афинян ходила байка, мол, Аристотель, сражаясь с другом Платоном и говоря, что ему дороже Истина, конкретно имел в виду имя именно той гетеры. Потому и писал Истину всегда с большой буквы, как имя собственное, примерно, как сейчас беспрерывно поминают бога. Его же потомки во всём мире той Истине с тех так просто поклоняются! Знали бы - кому именно!
Следующие три года отвергнутый Платоном и по-прежнему неразборчивый Аристотель прослужил у некоего знатного афинянина по имени Гермий, но потом его вновь снесло на параллельную, блудливо-геометрическую колею по решительно другой аллее. У нового шефа Аристотель практически сразу влюбился в оставшуюся безымянной хозяйскую наложницу, что называется, внаглую, не спросясь, увёл её и даже сочетался с ней брачными узами. Чуть позже мудрец очередной раз умудрился и стал приносить новоиспечённой супруге дары как богине. Впоследствии римский стоик Сенека как-то заметил по этому поводу: «Поведи себя с рабом как с человеком и он сразу повернётся к тебе задом». Так получилось у Аристотеля и со следующей девушкой пониженной социальной ответственности.
От непомерного возвеличивания бывшую наложницу плебейских кровей внутренне зашкалило и вознесло. Как и полагается любой старухе у разбитого корыта, она сразу возомнила себя столбовой дворянкой и одновременно шамаханской царицей. Повернувшись к услужливому гению задом, стала помыкать высоколобым мудрецом как своим рабом, чуть ли не верхом кататься, да и с другими гражданами Афин вести себя крайне вызывающе, словно госпожа невероятно знатного происхождения и воспитания, действительно, царица да и только, а то и вправду богиня. Возмущённые граждане свободного греческого полиса даже стали собирать остраконы за изгнание чересчур сладкой парочки из Афин. Немного оставалось до критических шести тысяч остраконов, после чего процесс оказался бы необратимым и их подвергли бы процедуре вечного изгнания. Аристотель испугался столь катастрофических последствий отхода от классической геометрии и сам по доброй воле рокировался в Македонию к царю Филиппу Второму, известному своим буйным нравом и военными победами. Это ему принадлежит знаменитая фраза о том, что осёл, гружёный золотом, возьмёт любую крепость.
Уйдя от Истины к другой гетере и также возвеличив её, великий гений античности между делом, может быть и от нечего делать, основал науку зоологию, затем антропологию, а заодно и психологию. Время для таких пустяшных дел стояло на дворе исключительно благодатное – чего ни брякнуть, сразу же можно стать основоположником какой-нибудь новой науки или искусства к примеру, а то и фундаментального течения общечеловеческой мысли. Вот все граждане, кто хоть с какой-то грамотёшкой считался, и повалили в какие-нибудь да основоположники. Порой бывало плюнуть некуда, кругом одни философы галдели словно галки на свалке. И все до одного – зачинатели чего-нибудь этакого непременно основополагающего. Да и платили им за
