не мешкая, перешла к семинарским занятиям с использованием важнейших методик и наиболее действующих уловок и прочих хитростей своей, древнейшей из профессий. Для недоразвитого ума античного гения это было подобно откровению свыше. Он был до такой степени впечатлён, что почти сразу пожалел, что всю жизнь занимался явно не тем, не к чему по-настоящему его душа лежала. Какие-то там новые науки основывал, какую-то «Метафизику»… тьфу! Что они все вместе взятые значат на фоне вот таких прелестей?!
(Наблюдая эту парочку профессор Юрий Николаевич Соколов, он же цикл-фюрер, иронично прокомментировал замешательство Аристотеля: «Когда трудовик увидел, как именно физрук поддерживает девочек при исполнении прыжка через коня, он понял, как жестоко ошибся в выборе профессии!»)
Всё в искусстве любого обольщения, своему великому ученику говорила назидательно Нинон Ланкло, держится исключительно на недомолвках и недоприкосновениях. «Какая глубочайшая философия!» - сразу же отметил для себя захмелевший от вновь нахлынувших преисподних чувств Аристотель и нетерпеливо приготовился внимать дальше. Хотел было немного притормозить маститую лекторшу: «Будьте добры, помедленнее, пожалуйста! Я записую!». Но табличек для записей под рукой не оказалось, даже глиняных. А Нинон тем временем всё более входила в наставнический раж. Приходилось запоминать, благо недюжинный ум мудреца позволял это сделать почти в полном объёме.
Ни одному человеку никогда нельзя открывать свои намерения, тем более, если они недвусмысленные. Строго запрещается облекать все их в слова. Ничего не артикулировать! Наоборот: крайне важно всегда сбивать свои жертвы со следа каким-нибудь нечленораздельным мычанием, пусть ломают голову, к чему бы это. Обязательно следует при этом подавать ложные сигналы, своего рода смысловые ловушки, уводящие в сторону все средства поражения противника. Самая большая хитрость повсюду и всегда состоит в том, чтобы не выдавать своей хитрости и при любой погоде казаться обескураживающе честным, наивным и бесхитростным простофилей. Подобный ход не только усыпляет и сбивает с толку. Ему всегда и больше всего оказывают доверия, потому что люди легко принимают любую искренность за правдивость и открытость. Доверяют лишь тому, что видят, что в режиме реального времени движется в амбразуре их поля зрения и только на это реагируют. Впрочем, как и любые другие амфибии и пресмыкающиеся.
Чтобы сломить сопротивление любой женщины, в том числе предельно порядочной и строгих нравов, нужна очень грамотная военная хитрость, причём предельно хладнокровно просчитанная и выверенная до самых незаметных нюансов. Сначала соблазнителю следует обязательно прикинуться полностью безразличным к даме, допустим, графине. Обязательно назваться каким-нибудь родовитым маркизом, пусть ты на самом деле вчерашний скотник или, хуже того, философ. Потом, так и быть, можно постепенно становиться её другом. Главное при этом – полностью усыпить её бдительность. Мол, дружба так дружба. Больше ни на что якобы не претендую, остановимся на этом. Будем по-платонически, как брат с сестрой. И будто бы вот так с тобою оно и останется - навек. Конечно, в принципе можно сдохнуть от скуки, но это мы с тобой потом как-нибудь разрулим!
Затем по всем правилам беспроигрышного обольщения потребуется заставить её непроизвольно ревновать. Для этого на каком-нибудь балу он должен внезапно появиться под руку с любой из здешних красавиц, потом - с другой. Грамотно осаждаемая крепость начинает постоянно видеть своего друга маркиза в окружении блистательных чаровниц из местной богемы. Теперь она воспринимает маркиза в совершенно ином свете, желанном для многих других красавиц. Это главнейшее условие успешного штурма изысканной цитадели - пробуждение звериного чувства собственности. Столь крутой поворот сюжета обольщения резко повышает ставки да и саму цену её «закадычного друга». Потому что любая куколка в данной ситуации непроизвольно сожмётся и подумает: «А как же я?! Чего у меня нет, что есть у других?!».
Пробуждённая ревность должна непрерывно подстёгиваться неопределённостью дальнейших отношений, даже полным их туманом. Такое поведение почти всегда сможет довести прежде неприступную крепость до истерики и готовности немедленно выбросить белый флаг с немедленным же уволакиванием маркиза в койку.
Затем ему следовало начать пропускать балы и представления, на которых графиня ожидала встретить маркиза, всё более волнующего её. Это резко ускоряло ревнивое воображение осаждаемой фортеции. После чего претенденту на её сердце неплохо было бы неожиданно появляться на полянах, где раньше никогда не бывал, зато графинюшка туда изредка хаживала и даже порхала там себе. После того, как ей обязательно сообщали о его визитах, она полностью переставала предвидеть его поступки и начинала терять самообладание. Чуть позже у девицы обязательно возникало состояние полнейшего душевного смятения – действительного предвестника скорой капитуляции прежде неприступной твердыни.
Всего навсего пара недель и графинюшка сама начинала искать взбудоражившего её маркиза, всё громче смеяться над его дебиловатыми остротами, а затем по пятам и самой преследовать его. Сией цитадели предстояло очень скоро пасть, если только маркиз (а в данном случае, скажем, туповатый Аристотель) не сваляет дурака и первым не признается ей в любви. Вот это-то и станет истинно холодным душем отрезвления, финалом, полным завершением всего и вся. Тогда от графини (как в русской сказке про бесконечно сватающихся журавля и цаплю) мгновенно и сугубо рефлекторно последует ледяная любезность и отталкивание. Наступит окончание действия с таким трудом воздвигнутых чар обольщения. Они немедленно разрушатся, притом до основания. Ни одно, тем более самое пылкое признание вдогон, не в силах будет поправить положение. И при последующих визитах маркиза к покоям графинюшки ему начнут безразлично отвечать, что графини нет дома, хотя она продолжит сидеть в одиночестве где-нибудь у окна своего замка или даже рядом с ним в беседке и равнодушно покусывать травинку.
Нинон поведала лучшему мудрецу человечества о подлинной основе жизни, главном секрете бытия, до которого он так и не докопался, роясь в человеческих отбросах античности, попутно создавая какую-то там «Метафизику». При всей непохожести женщин и мужчин их реакции на дела сердечные как правило одинаковые. Всё в искусстве обворожения и вправду основывается на недосказываниях, уклончивых недомолвках, когда ни в коем случае нельзя прямолинейно раскалываться и обнажать свои желания и намерения. Тем более лапать как простолюдин. Жертву всегда следует сбивать со следа, со смысла происходящего и обязательно поддерживать вздымающуюся ревность на высоком уровне. Чем не коварнейшее искусство демона, коим и должен становиться любой соблазнитель или соблазнительница?! Всегда требуется заморочить, смутить и запутать, непрерывно и беспорядочно подавать ложные сигналы, ведущие в никуда. Обязательно делать вид, что тебя интересует категорически другой объект, пробуждать в её душе ревность, это чудище с зелёными глазами и красным жадным языком. Виртуозно разыгрывать безразличие, скрывать подлинный интерес к жертве, демонстративно отворачиваясь от неё. Это всегда чрезвычайно бесит и потому интригует, вызывает неистовое соперничество и в результате обязательно сбивает с толку. А вот прямолинейная демонстрация вырвавшейся страсти мгновенно разрушает всё с таким трудом выстроенное. После чего души затапливает бескрайнее смятение и опустошение навсегда и во всём. Дверь возможностей захлопывается и отныне никогда не откроется. Срабатывает встроенная автоблокировка, которую с этой секунды ничем не взломать.
Всё-таки величайшая из гетер Нового времени вполне по праву затесалась в круге первом среди мудрецов всех остальных времён и народов. На правах наимудрейшей. Ей было чему их всех обучить, словно малолетних юнцов. Собравшемуся было торжествовать и над ней победу, как над одной из своих бесчисленных гетер, Аристотелю пришло горькое прозрение о том, что он, оказывается, вовсе не мудрец, а самый настоящий баран стоеросовый или даже недоделанная женщина.
Вот как следовало бы заниматься нежным полом! А не в том виде, в каком он в своей дикарской античности промышлял! Без особых прелюдий сразу залезать друг на дружку, то ему на неё, то ей на него, а потом ещё и погонять с торжествующим смехом. Хотя великий философ и прошёл школу позорного наездничества от безмозглой гетеры, но и она его ничему не научила. Себя он до встречи с призраком Нинон Ланкло считал на редкость многомудрым божеством, неким античным маркизом в десятой степени, современным трижды доктором наук или даже действительно, о боже, действительным членом какой-нибудь большой многочленной академии – однако супротив утончённого искусства реального обольщения запоздало преподанного ему на берегах Стикса, он в душе своей не устоял и пал. Будь Аристотель физическим существом, Нинон даже не на ком было бы теперь покататься, настолько гений оказался раздавленным. Теперь только предстоящая вечность и могла их обоих примирить.
Так и что же теперь на самом деле им оставалось делать, когда впереди и вправду ожидала лишь основная и единственная пытка ада - непрерывное, по кругу повторение вот такого давным-давно пройденного?! Когда они должны были теперь друг на друге вечность кататься, заново проходить все свои прежние премудрости обольщения и все прочие грехи на всё той же ниве непобедимой страсти и порока, которая на самом деле не заканчивается нигде и никогда и фактически является столбовой дорогой любой сущности, до и после смерти.
Они сиживали, именно по-платонически, мучительно товарищески, а иногда и демонстративно по-дружески обнявшись, над пустыми водопадами и без того отвратительно холостого преддверия ада. Сном бесплотным им отныне казалось не только всё, что когда-то с ними было, но и что приходится сейчас повторять вновь и вновь по маршрутам, которые невозможно забыть даже в преисподней. Пытаясь вырваться из заколдованного круга отжитого, какие только уловки они ни применяли, какие изощрённо целомудренные беседы наперекор себе прежним они теперь ни вели – всё оказывалось напрасно. Соскочить с однажды по жизни пройденного не удавалось никак и никому. Единожды отбытое вновь и вновь с железной неизбежностью накатывалось со всех сторон, запускалось по следующему кругу. И долбило-долбило-долбило! И в хвост и в гриву. С этим ничего поделать было нельзя, в аду других механизмов переработки и утилизации сущностей попросту не бывает.
Вот такая приключилась с ними, чёрт возьми, алетейа, нескончаемо мучительная отрыжка истины бытия, казалось бы навеки ими отработанного, а получается, что и как бы не навеки. Однако то была вовсе не Алетейя, не дочь Зевса, хитроумно не проявившаяся истина бытия, а её оборотный лик, самая настоящая Бомбалейла, внучка сатаны, о чём всем им пришлось узнать намного позже и от этого опять же содрогнуться. Когда и самое последнее
