хохочущая гетера, в просторечии шлюха из шлюх. Аристотель обладал незаурядным самообладанием. Поэтому, быстро оценив редкостную пикантность ситуации, незамедлительно включил свой необъятный разум и почти невозмутимо обратился к потрясённому ученику, изрекая очередную свою нетленную истину: «Вот видишь, если эта форма материи такое вытворяет со мной, старым, умудренным человеком, то представляешь, во что она может превратить тебя?! В какую тряпку и какого подкаблучника?!». Впрочем, именно эту нетленную истину спустя несколько столетий подтвердило и Священное писание: «Ст. 27-29. Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное; и незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее».
Как ни странно, но и в сбивчивых оправданиях великого Аристотеля, эта совершенно бесспорная мысль, пусть и несколько в иной трактовке, убедила Александра тут же бросить оную гетеру, чтобы получить затем от папеньки другой тренажёр для юношеских забав, наверняка такой же, а то и лучше. И всё же на этот раз конфуз мог оказаться такой силы, что даже великому гению могло крепко не поздоровиться. Поэтому чрезмерно борзый мудрец мгновенно запахнул свою изрядно потёрханную античную тогу и немедленно ударился в бега, оставив своего удручённого и недоученного 15-летнего ученика Александра, которого по ходу вновь далеко зашедшего любомудрия лишил необыкновенно роскошных форм секс-тренажёра, взятого для него как будто бы напрокат.
Наблудивший мудрец спешно, пока никто не видит, налегке и чрезвычайно быстро переместился обратно в Афины. Здесь о нём понемногу стали забывать, а бывшая жена-наложница, ранее побывав у Аристотеля в богинях, раскаялась и как была безымянной шлюхой, такой и вернулась обратно в привычное рабство к Гермию, своему прежнему хозяину.
Аристотель же не просто бежал, он попытался как-то прикрыть свой пока что не раскрытый позор. Сослался на недомогание, а вместо себя предложил царю Филиппу в учителя к его сыну Александру своего близкого родственника Каллисфена Олинфского, тоже знатного философа, но всё же не слишком охочего до женщин, тем более с пониженной социальной ответственностью. Однако и Каллисфен довольно быстро прокололся, хотя и в ином смысле. В жёстких условиях Македонии показал себя чересчур опасным вольнодумцем, причём до такой степени не сдержанным на язык, вдобавок и правдорубом, что через некоторое время ему припомнили и вскрывшиеся, «антиплатонические» грехи своевременно сбежавшего родича-Аристотеля, каравшиеся по всей Греции смертной казнью. В результате перемудрившего Каллисфена скоропостижно бросили в клетку ко льву на завтрак. Пострадал и за себя и «за того парня». Однако хищнику мясо подброшенного гения почему-то не показалось особо вкусным и его, говорят, даже пронесло после такого завтрака. Более того, как утверждали придворные македонского правителя, впредь зверь наотрез отказывался с утра пораньше вкушать каких-либо философов.
После всего случившегося царь Филипп, желая хоть как-то отомстить блудливому наставнику своего сына, стал продвигать вместо него в новые основополагающие гении античности Ксенократа. Назло Аристотелю, чрезвычайно не любившему и этого новоиспечённого мудреца. Такими корифеями и без того, как мы знаем, словно в путину красной рыбой, кишмя кишела вся Древняя Греция. У Филиппа не было недостатка в выборе учёных светил, чтобы кого-то противопоставить обидчику.
Таковы оказались самые непосредственные плоды одной из пренеприятных историй, непрерывно сопровождавших Аристотеля на протяжении всей его многомудрой жизни, да и посмертия тоже. Она попала затем в книги и учебники, даже повсеместно изображалась на картинах и фресках на протяжении почти двух тысяч лет, включая эпоху Возрождения. При этом великого античного мыслителя его апологеты, разумеется, всячески обеляли, приписывали ему самые благовидные предлоги для участия в столь мутных делишках. Но что было, то было, чего уж.
Вся эта скандальная и одновременно на редкость символичная история стала особо актуальной с началом эпохи женщин-правительниц, а затем и всеобщего наступления по всем фронтам нового матриархата (диктатуры вконец обнаглевших особых форм материи). Именно тогда милые, а иногда и действительно умные женщины сделали свои неотразимые прелести наиболее сокрушительным и безжалостным орудием завоевания семейного, национального, а потом и мирового господства. В философском же, мета-физическом контексте евангельское толкование истинного предназначения немудрого, несильного и незначащего мира сего – разумеется, как было так и остаётся в силе: для того прежде всего, чтобы посрамить мудрое, сильное и значащее. А для чего же ещё?! Сами они созидать хоть что-то материальное или интеллектуальное по-прежнему были не в состоянии, чего бог не дал, того и не дал, а вдогонку он такие бонусы никому не шлёт. В который раз проявилась убедительная иллюстрация совершенно непреложной Истины бытия о том, что дух человеческий всегда спасует перед телом, каким бы он ни был великим, а тело якобы ни к чему непригодным. А соответственно неизбежна и капитуляция любой созидательной души, какой бы она ни была – перед обступившими её преисподними низших смыслов – сверху и снизу, при жизни и после оной. Совершенно безнадёжными поэтому выглядят любые попытки вызволить какую угодно душу из коварных ловушек подобных форм. Она попросту обречена на взнуздание ими самим фактом своего появления на такой свет. Что потом подтвердили и куда более поздние классики своей известной формулой «Бытие определяет сознание». Каково первое, таково и второе. А компот при таком раскладе не подают никогда.
Вот с таким сомнительным, но чрезвычайно поучительным бэкграундом, с настолько неоднозначным витальным шлейфом за собой великий античный мудрец безвременно и почил. По воспоминаниям современников - внешне античный светоч ума казался лысым и невысоким, с маленькими бегающими глазками мужичком (мечтой рабынь и шлюх). Скончался великий основоположник всех современных наук в возрасте шестидесяти двух лет в 322 году до нашей эры, может быть, просто не выдержав бремени своей неоднозначной славы, но не исключено, что и тяжести тех самых форм откровенно паразитирующей материи, в том или ином виде приохотившихся кататься на нём.
Согласно другой версии – по приговору злопамятных Афин, совершенно уставших от него, Аристотель принял яд аконит, сделанный из цветка и корнеклубней лютика ползучего (Ranunculus repens L.). Как известно яд цикута (из веха болотного), к которой первые демократические граждане мира приговаривали в 399 году до н.э. «овода Афин» Сократа, ученика Анаксагора из Клазомен и поставщика неотразимых гетер для великого стратега Перикла, действовал чересчур долго и слишком медленно. За это время можно было слишком много наговорить, что Сократ с успехом и продемонстрировал, на пороге смерти в устной форме и в общих чертах основав всемирную философию. По свидетельству Платона за долгие часы довольно бодрой агонии от болотного сельдерея умирающий, но неустанно расхаживающий творец своей майевтики, великого философского «искусства повивальной бабки» (ею, как мы помним, работала его чрезвычайно дальновидная матушка) со всем этим основополагающим и покончил. Успел наговорить друзьям, ученикам и прочим согражданам, сбежавшимся поглазеть на его затянувшуюся кончину, много чего дополнительно лишнего и про власть предержащих его ненавистников, пока основательно не обделал весь правящий синклит колыбели цивилизации, исключая конечно Перикла. Отчего впоследствии и вознёсся выше всех мудрецов своего времени, хотя рукописных трудов после себя и не оставил. Сжигать за ним было нечего, гетеры вовремя разбежались. Платон передавал последние слова Сократа одному из учеников: «Критон, мы должны Асклепию петуха. Не забудь отдать». Какого именно петуха имел в виду Сократ, был ли он ощипан. об этом Платон благоразумно умолчал.
Семьдесят семь лет спустя правящий синклит Афин, он же Ареопаг поступил куда более сноровисто и эффективно. Мало ли кто успеет оседлать опасного гения напоследок, затем въехать на нём туда, куда простым смертным въезд заведомо запрещён, и его устами по примеру Сократа начнёт обличать очередную преступную власть. Снова будет потом шум и катавасия в аду, богам сие может не понравиться, всем недосмотревшим такой казус правителям выпишут штрафной круг-турне по всем кругам ада. Поэтому с Аристотелем власти поступили более осмотрительно, предельно сократив время и возможности его агонии. Радикально сменили отраву. Добровольно выпитый концентрированный отвар тогдашней королевы ядов из повсюду растущего лютика ползучего, а именно аконита, сразу вызвал у приговорённого гения Аристотеля паралич дыхания, потом сердца и в итоге прикончил действительно доставшего всех светоча античности буквально за полчаса. Так что на этот раз новому опасному вольнодумцу, посмевшему возвысить голос против власти, было не до новых великих откровений или тем более обличений.
Так Аристотель и прошествовал в положенное ему небытие. Без плача близких, горестных восклицаний хватающих за руки детей и друзей. Без оставшихся верными учеников, а также обожаемых рабынь, наложниц и гетер. Но при бессмысленном гвалте юродствующей галёрки граждан и при полнейшем безмолвии респектабельного партера сильных мира того. Никто не оказывал ему должного респекта и уважения. От простой отмашки власти глухота и немота тут же воцарились вокруг. Потому что на свет появился его величество полный игнор, оказавшийся наилучшим оружием правителей и конкурентов!
Таким образом, наиболее радикальный способ борьбы с инакомыслами был найден и сформулирован задолго до современных расправ. Исконно преступная власть ещё в четвёртом веке до нашей эры, две с половиной тысячи лет назад нашла наилучший способ давно назревших проводов на тот свет лучших из лучших своих граждан. Сразу - яд или пули им в головы, а потом и концы в воду. Всё-таки энергозатратные публичные сожжения на кострах, изощрённые сажания на кол, распятия, неопрятные четвертования, неэстетичные повешения, расстрелы, уколы ядовитым зонтиком, «Новичок», яд тропической древесной лягушки, полоний, все-все эти замечательные мастер-классы насилия, той самой повивальной бабки истории, были у власти конечно впереди. Но главное было ею ещё тогда понято и определено для себя абсолютно жёстко и недвусмысленно. Именно с тех самых пор с действительно вольными философами, тем более с инакомыслами и еретиками никто особо не валандался. Потому что против по-настоящему независимого, никем никогда не приручаемого и взявшего силу человека ни одна власть не устоит. Она за те ранние прецеденты своего столкновения с реальной человеческой свободой это чрезвычайно хорошо поняла и сразу крепко усвоила образ самого непримиримого и основного своего противника. Её непосредственные кураторы с того света (рая и ада) также прониклись абсолютной необходимостью именно таких действий
