фюрерство не помогали. Выдыхался новоиспечённый научный корифей конкретно и никакой цикл помочь ему был не в состоянии, даже круговорот мнений и веществ в природе. Ни стационарной профессорской зарплаты, ни симпозиумных отчислений, ни даже грантов - всего и очень давно не хватало! А восточные домашние его непрерывно кушали, мели всё подряд, но желательно повкуснее и побольше. Восторженные же поклонники из Шри-Ланки и Восточного Тимора, ничего кроме воплей восхищения и немножечко бананов, презентовать любимому цикл-фюреру никак не могли. Да как-то и не принято даже на таких международных симпозиумах обмениваться мешками с перловой крупой или просто дарить их пусть и успешно выступившему маститому лектору с высокой учёной степенью.
Попавшему на тот свет Юрию Николаевичу частенько приходила на ум и там крутилась несколько искажённая персеверация его защиты докторской, по той самой тематике, некритически заимствованной у самого Гераклита из Эфеса. Будто бы на него напала стая не то адских церберов, не то родимых бродячих или гончих псов, не пойми откуда взявшихся. Зверюги всё время пытались выхватить у него из рук авоську с докторской по пятьсот двадцать за килограмм. Еле успевал защитить колбасу , отмахаться от вездесущих псов-оппонентов. На Учёном Совете всё же гораздо легче получалось отбиваться. Пришлось опять же вспомнить все эти свои мытарства и понять, что в сущности картина защиты любой докторской повсюду получалась одна и та же. Одни алчные и завистливые зверюги вокруг. Так стоило ли тогда огород городить, только жизнь себе испортил с этим диссером?!
Она как-то не сразу заладилась. Дружба между собой у непризнанных гениев современности, той самой, далеко пока что не отползшей от роковой перемены перемен, Петра Афанасьевича Елисеева и Юрий Николаевича Соколова. Подполковник военной юстиции в отставке Пётр Афанасьевич, даже задумал было написать рапорт самому Гераклиту из Эфеса о том, что его высокочтимую идею о диалектической сути жизни, в которой, оказывается, в одну и ту же реку никак нельзя войти дважды – самым нахальным образом стащили, вдобавок присвоив от начала и до конца. Но потом Анаксагор отговорил Петра Афанасьевича от доноса на Соколова, сказав, что это нарушает научную этику, похоже на кляузу и вообще опасно, потому что Гераклит и при жизни считался невероятным сутяжником, а теперь скорее всего на расправу к самому Люциферу потащит, потому что авторитетом и у него пользовался немереным. В круге первом преисподнего ускорителя всех времён и народов именно Гераклит всех мыслителей и грамотеев из немецкой классической философии поставил на цугундер, а не они его. Понятно теперь, почему да отчего он вынес такой вердикт всему сущему на Земле: «Смертью друг друга они живут, жизнью друг друга они умирают!». Ясно, с кого списывал! С философской же тусовки, с заседания кафедры, с творческой летучки у ректора. Чем не преисподняя?! Классический её эталон повсеместен и потому всем известен – пауки в банке. Последний выживший как раз и защищает докторскую от всех собак. Как сказал бы по этому поводу Протагор, вместе с Фалесом основавший саму философию, мать всех наук - «Всё действительное разумно и наоборот».
Помирились и подружились подполковник русской философии и «цикл-фюрер» на широко известном в их старожитейские времена колхозно-философском стёбе. Его они потом частенько исполняли при периодических встречах на берегу Стикса и потом хохотали под недоумённые и ничего не понимающие взгляды всяких там приблудных Аристотелей, Платонов или Сократов. Древним гениям столь глубокие философско-герменевтические глубины постичь было явно не под силу. Не там родились и не там сгодились. Но всё равно было занятно посмотреть и послушать.
Начинал обычно Пётр Афанасьевич, выдавая себя за строгого, с военной выправкой лектора общества «Знание», приехавшего с лекцией в туманный колхоз «Заветы Ильича». Говорил так: «С точки зрения логической градации мы не можем отрицать иллюзию парадоксальности, так как жизнь аллегорична, полна субординаций и каждый индивидуум защищает свою тенденцию. А вы как считаете, товарищи колхозники?!».
Юрий Николаевич вставал с места в образе задумчивого селянина в маленьких кругленьких очках доморощенного цикл-фюрера, стряхивал воображаемый навоз с воображаемого валенка и степенно отвечал: «Так-то оно так, потому как не может того быть, кабы не было бы никак. И не потому, что оно вообще, а потому что когда оно что, тогда оно и пожалуйста». Это у них считалось как пароль или тест на опознание «свой-чужой». Потом, отсмеявшись, могли между собой потолковать и по поводу «принципа неопределённости» Вернера Гейзенберга, гласившего о том, что чем точнее о чём-то высказываешься, тем менее точно можешь что-нибудь сказать о другом. Поэтому всегда надо вот так, чтобы никто не понял, не то уважать перестанут.
Таким образом, как на неё ни погляди, но жизнь любых настоящих философов ни вверху, ни где-то там глубоко внизу, нигде и никогда не бывает скучной или, к примеру, бессодержательной. Тем более в аду, в наиболее располагающей для этого его части. На бережку его главной реки Стикса, по ту сторону от стихии бытия, философически плещущей себе обо всём, что ни смоется с души пересекающей её вплавь сущности.
В любом заповеднике ада, но особенно в самом лёгком курортно-санаторном круге первом, кого ни возьми за жабры или хотя бы за тестикулы, основной сутью наказания всегда является непрерывное повторение всего того, чем они занимались всю свою жизнь за левым, куда более крутым берегом Стикса. Изматывающее повторение любой жизни, даже самой успешной, бесконечное тыканье носом в одно и то же давно изжитое, о котором так бы хотелось позабыть, да надзирающие демоны не дают - что может быть страшнее?! Новомученики ада обрекаются вечно повторять, заезживать давно надоевшие, сравнительно безобидные навыки и способы своих давно минувших «эпохальных свершений», но также и провалов. Вновь и вновь выпадали и выпадают на их долю бесконечно расходящиеся круги не только потрясающих деяний, некогда обеспечивших им в бывшей жизни потрясающие успехи и достижения, но и более чем неприглядные, а то и совершенно постыдные дела и делишки, которые после их смерти стыдливо замалчивать приходилось уже всей человеческой культуре. А их опять тыкают и тыкают носом в своё собственное дерьмо, о котором давно хотелось позабыть как страшный сон. Действительно, страшнее наказания не придумать.
Таким и было их возмездие, которого не избегают даже великие гении мира. Так был в частности наказан своим грехом, отражённым во многих фресках внутри культовых сооружений мира, даже сам великий Аристотель. При его жизни не проходило и дня, чтобы этот мудрец как-нибудь не умудрился, отчего вблизи он сразу становился тем, кем был от природы - блеклым, невыразительным и отталкивающе мелким, с бегающими поросячьими глазками. Почти целиком сводимым к ничтожному своему греху, словно бы заслонившему своей громадной и глупой тенью все его великие деяния.
Аристотель это как-то сразу понял и мгновенно сник, особенно когда увидел, кто именно сходит к нему на противоположный, дальний берег Стикса, кого ему словно бы в наказание на повтор измотавшего его порока прислали. Естественно, новую гетеру, которая и станет теперь на нём кататься вечность, исполнять её приговор. Как простой смертный, упавший откуда-то сверху, великий гений античности обречён был и на том свете вновь и вновь повторять свой постыдный грех с хохочущей гетерой. Бесконечно заниматься этим стыдом, ползать под ним и маяться-маяться-маяться! Впрочем, как и его знаменитый сосед по кругу великий гений Фёдор Михайлович Достоевский, опрометчиво написавший в своём дневнике почти аналогичное: «Девочки ныне похорошели донельзя! Но каких стали стоить бешеных денег?!». Ох, уж эти девочки! И чего они о себе возомнили?! Так цену задирать!
Вот как было с этим не согласиться и многим другим гениям человечества, в душе слишком хорошо понимавшим товарищей по несчастью, то есть, по судьбе, и Достоевского и Аристотеля?! Но в отличие от последних они на этот счёт почти всегда держали язык за зубами. Да и с девочками своими не слишком высовывались на всенародное обозрение.
Глава 8. Помедленнее, пожалуйста!
Нинон Ланкло, величайшая куртизанка сладострастного семнадцатого века, покровительница просвещения, зрелых мужей и всех родовитых юнцов эпохи Нового времени - прибыла в круг первый со спецзаданием: целую вечность наказывать любвеобильного, маленького, лысенького, с бегающими маленькими глазками грешника Аристотеля обучением настоящему искусству поросячьего блуда, чтобы гений больше не позорился в основополагающем. В сравнении с её легендарным бэкграундом утехи Аристотеля конечно выглядели не просто наивными и пошлыми, но и крайне примитивными и бледными забавами древнего задрота.
Эта самая величайшая гетера семнадцатого века даже в возрасте далеко за шестьдесят обучала искусству настоящей любви двадцатилетних маркизов. Лучшие семьи Франции и Европы присылали к ней своих сыновей для обучения великой науке любви. Она считалась наиболее искусной любовницей видавших виды в этом деле Ларошфуко, Мольера и Ришелье. Многие именитые писатели, мыслители и политики того времени словно похотливые бараны толпились у её дверей. И чисто по-французски, безусловно с неотразимым «ры», что-то соответствующее там лопотали, словно бы состязались за право обладания трофеем настолько замечательным, что впору облизаться было и не жить.
Увидев Нинон пусть даже в облике хотя и неосязаемого, но совершенно неотразимого лептонного призрака, Аристотель буквально обомлел. Боже! Век воли не видать! Такой формы даже в постматериальном статусе великий гений никогда встречал. Интересно, как эта фарфоровая игрушка на самом деле может быть устроена? Так же как все остальные куколки или хотя бы в этой найдётся нечто особенное, не такое, как у всех?! Извечный мужской вопрос и на том свете неотступно стоял перед великим умником и ловеласом. Эх, жаль он сам потерял элементарное физическое состояние, уж он бы эту бывшую форму материи по-настоящему исследовал, по-научному прошерстил вдоль и поперёк, от копчика до синих глазок. Несоответствие памяти желания памяти реальных возможностей, коих, разумеется, у подавляющего большинства здесь почти не осталось, становилось всё же нестерпимым: вроде видит око, да зуб неймёт. Но делать нечего, приходилось облизываться впустую и хватать бесплотными руками пустоту. С другой стороны, спасибо, господи, что хоть так!
Столь знатная гетера никогда не скрывала сокровенной сути своего ноу-хау в древнейшей из профессий, ею самою почерпнутом из глубины веков и тысячелетий. Так и сейчас, едва прибыв в пойму и зону архикультурного отчуждения Стикса, она с места в карьер моментально изложила новому своему именитому подопечному, а именно блудному Аристотелю, любителю грязных античных потаскушек, все свои постулаты и принципы. Чем безусловно сразу и на всю оставшуюся вечность очаровала его. После этого Нинон Ланкло,
