обречен с этим роковым своим предприятием - поиграть в мёртвые души. Во-первых, у него не имелось собственного поэта Вергилия, проводника по царству теней. В-вторых, у него не было злобного погонялы над душой в облике повсюду преследующего первосвященника. Однако Гоголя никто не сажал в затвор, изолируя его от прежней жизни. Из заложника власти, у которой писатель часто просил денег на жизнь, он неизбежно становился бы заложным кандидатом на тот свет. Но и этого не произошло. Писатель, по-прежнему оставаясь на свободе, но теперь с безнадёжно тронутой мёртвыми сущностями душой, всё-таки успел написать первый том «Мёртвых душ». Однако при создании второго слишком глубоко вошёл в опаснейшую тему, пока не залип в ней самым безнадёжным образом. Не исключено, что и сам Люцифер чем-то неотразимым прельстил его помимо почти итальянского климата Лимба, да так, что бедолага Николай Васильевич напрочь завис в том ирреальном царстве, не найдя пути обратно к живому. Оставаясь внешне здоровым человеком, в душе он уже был тронут тленом. А ведь его замысел простирался на три тома «Мёртвых душ», осилить которые теперь представлялось маловероятным. К тому же, как водится, резко возбудилась церковь и засунула нос в его рукописи. А там второй том «Мёртвых душ»! Как было ей после прочтения не завопить: «Изыди!»?!
По наущению протоиерея отца Матфея, как и многие священники считавшего литературное творчество бесовским делом, Гоголь полностью сжёг в камине второй том своих «Мёртвых душ», после чего, естественно, сразу умер, притом тоже как-то очень странно. Вокруг совершенно загадочной смерти выдающегося писателя до сих пор бытуют среди живых людей необыкновенно страшные легенды и россказни. Не то Николая Васильевича, почти вырвавшегося из цепких лап накликанных им мёртвых душ преисподней, не дожидаясь естественной агонии, закопали живым. После чего, очнувшись от забытья в кромешной мгле, он бился в глубоко придавленном землёю гробу, пытаясь преодолеть надвигающееся удушье и вырваться назад к воздуху. Не то мёртвые души неизвестных сущностей, в объятия которых он без знающего проводника загадочным и роковым образом попал, сотворили над ним своё чёрное дело. Словно в отместку за что-то не так написанное или сказанное про них. Всё-таки достали его из своего подпола. Вусмерть заморочили, да в итоге и похоронили лицом вниз, чтобы отныне целую вечность смотрел только на них, на тех, кто столь страшно и навсегда приворожил его к царству тьмы. Из всей полувыдуманной истории с Гоголем получалось так, что опаснее всего живым душам заниматься потусторонними делами в самодеятельном режиме. Сплошной кошмар при этом подстерегает на каждом шагу. Одно неверное движение - и можно попасть под влияние губительных мёртвых или выморочных душ. Они, как считают в народе, наиболее коварны именно у заложных покойников, до конца не принадлежащих ни тому свету, ни этому. Они бродят среди живых людей, и там и тут притворяются своими, втираются в доверие под маской служителей каких-либо культов, но чаще преданных поклонников. Единожды попав в их объятия, не выбраться конечно никогда.
Однако настоящим любимцем заточённых в первом круге исполинских корифеев человеческих истин являлся Пётр Афанасьевич Елисеев, с виду невзрачный старичок, самодеятельный философ-любитель, мозгострадалец, в одиночку на офицерской пенсии решивший заново пересоздать саму структуру всемирного естествознания, и не просто так, а путём критического осмысления и отвержения естествознания существующего. Он, как в своё время Аристотель, с чистого листа создал небывалую ботанику, зоологию, антропологию, сравнительную морфологию, анатомию и физиологию человека и животных, астрофизику, новую квантовую механику и т.д. и т.п. Его труд получился поистине необозримым. От такого размаха даже Аристотель, пусть и с некоторыми ошибками, но всё же некогда создававший классическую зоологию и психологию, от зависти долго не мог прийти в себя. Ни фига себе, чего творить стали! Даже у мухи все лапки сходу посчитали! Действительно шесть, кто бы мог подумать! Сам Папа Римский, в клиру понтифик Иоанн Павел второй, он же польский ненавистник России Кароль Войтыла, присылал пока что здравствующему Петру Афанасьевичу свой уважительный рескрипт, подчёркивающий всемирное значение новой космологии от самобытного чудака-мыслителя, решившего разом похерить все достижения двухтысячелетнего развития научной и философской человеческой мысли, свергнуть аристотелевские и предъявить свои, настоящие. Причём, написанные от руки, не на компьютере, то есть, формально в точности, как у Аристотеля. С собственноручными картинками, от которых плакали бы от зависти не один Фотошоп или алгоритмы искусственного разума, начиная с GPT.
Особенно возжелали задружиться с подполковником Петром Афанасьевичем Луций Анней Сенека-младший из первого века нашей эры и Анаксагор из века пятого до эры нашей, основоположник Афинской философской школы, из которой вышли и Сократ со своим родовспомогательным триггером современной цивилизации от мамы-акушерки, и Платон и сам Аристотель. С той дружбой Анаксагору повезло больше остальных, потому что неуёмному русскому космисту Петру Афанасьевичу чрезвычайно нравился давний ответ древнего философа на извечный вопрос бытия: «Для чего лучше жить, чем не жить?!». Двадцать шесть столетий тому назад Анаксагор так и сказал, напрямки, нисколько не таясь, вполне в духе русского военного пенсионера: «А для того, чтобы созерцать небо и устройство космоса!». Вот так и никак иначе!
С первых минут знакомства они стали неразлей-вода друзьями, вечно поддевали друга фразами навроде той, которая до сих пор красуется на гербе древнего русского города Елец, на котором изображено Белое поле и Красный олень под Зелёной елью. Она до сих пор ставит в тупик любого когда-либо жившего мирового философа, хоть западного, хоть восточной инфлуэнции: «То, что понятно само собой - само по себе непонятно!». И что?! Да ни один ноумен не въедет в закодированную бесконечную глубину этого русского феномена дальше десятого знака от запятой, а трансцендентальная апперцепция непременно задымится и свалится бездыханной в канаву. До таких глубин даже квантовая механика не смогла доехать, однако скромные граждане Ельца до сих пор так и не знают, что однажды ближе всех в истории цивилизации подходили к вечно ускользающей Абсолютной Истине бытия, а затем как-то так взяли да и позабыли об этом своём умственном подвиге. Истина безусловно воспользовалась этим и по-женски быстро слиняла, а потом и вовсе ускользнула обратно в замерзающую прорубь, откуда её видимо совершенно случайно вытянули русские мужики, польстившись неизвестно на что.
А если взять и добить: «Хруст сухарика оглушил меня!», так тут вообще распахиваются маракотовы хляби всяческих непризнанных смыслов и их ещё более заблудившихся оттенков. Хоть сразу давай задний ход из лежбища таких философов и кричи: «О-о, нет-нет! Я пошутил! Мне не сюда!».
Кроме подполковника русской философии великий стоик Луций Анней Сенека младший удовольствовался и дружбой с другим русским гением по имени Юрий Николаевич Соколов, в околонаучных кругах имевшим уважительное прозвище «цикл-фюрер», также русским космистом, кандидатом химических наук, однажды влёгкую защитившим в Москве сразу докторскую философскую диссертацию по неким циклам, как основам мироздания. Во время заседаний Учёного Совета, а потом и ВАКа, на возмущенные восклицания особо грамотных академиков, что эту теорию создал некий товарищ Гераклит целых двадцать пять веков назад, Юрий Николаевич невозмутимо отвечал: «Так и что?! До сих пор работает же?! Значит я прав! Всё по-прежнему течёт и изменяется. С каких это пор стало как-то иначе? В одну и ту же реку, как и во времена Гераклита, разве можно войти дважды?! Президент же разрешает?! Или у вас остаются какие-то сомнения на этот счёт?! Или вы не до конца против?! Да и где теперь тот ваш Гераклит, его наверняка немцы давно расстреляли?!».
Как и положено кондиционно доморощенному гению, закончил свои земные дни Юрий Николаевич вполне печально. На самой грани долгожданного всемирного признания, когда он начал было созывать по-настоящему международные симпозиумы по новой диалектике и нетрадиционным взглядам на циклы в любимой химии, физике, а также биологии с палеонтологией. Они так и назывались, как его незабвенная докторская, некогда вслед за Гераклитом посрамившая и затмившая новейшие учёные умы из самого ВАКа: «Циклы, как основа мироздания», ни больше и не меньше. Правда, в мягкой серенькой обложке. И ведь ехали к нему на эти конференции, симпозиумы и коллоквиумы, да как! Валили! Из Индии с Таиландом гуртами приезжали к новоявленному белому гуру мыслители из всего развивающегося мира. Про Восточный Тимор или великий Бангладеш отдельно молчать нужно. Себя Юрий Николаевич к тому времени также стал называть «цикл-фюрером», всегда загадочно улыбался при этом, а потом самокритично добавлял: «Но некоторые завистники переиначивают и на «цикл-фраер». Но это сути дела не меняет. Реальную цену я себе в любом случае знаю». Столь ироничная рефлексия лишь добавляла необходимой загадочности и даже креативного мистицизма, что довольно завораживает любые восточные сердца, какими бы они ни считались учёными. Сенека соседям по кругу первому даже приводил жизненный подвиг Юрия Николаевича в качестве примера, достойного всяческого подражания, вспоминая, как он сам предвосхищал его в прижизненных «Нравственных письмах к Луцилию»: «Сам на себя гляди, сам себя хвали!», «Моё мужество не меньше, даже если я ухожу в никуда». Сам необразованный Христос до столь глубокого понимания сути жизненного подвига человека конечно никогда не доходил, хотя и был современником Луция Аннея. Зато у Христа подобралась чрезвычайно мощная команда умнейших промоутеров-апостолов из этнофилософии, которые дружно и раскрутили шефа до уровня звезды первой величины. При этом почти все они миновали круги возмездий и чистилищ, грозящие любым бродячим проповедникам, после чего по блату сразу попали в приёмную бога, вдобавок на самую первую диспозицию, справа, как войдёшь, у печки. Угодив прямиком в центр основной мишени мира.
Скончался Юрий Николаевич, как и положено, от быта, который последовательно заел его как вошь собаку. От заданий, которые ему непрерывно обозначала кавказская жена и жестко требовала их исполнения. Бывало, бредёт бедный зациклившийся и затюканный бытом фюрер по заснеженным улицам родного града стольного с увесистыми сумками всяких каш и суповых наборов и на вопросы встречной профессуры что же он интересненькое несёт, кому и для чего так много, отвечает, застенчиво щурясь сквозь стеклышки очков пронзительным как у рейхсканцлера взглядом: «Вот не поверите, господа: как волки жрут! Ей богу, как волки! Я просто падаю с ними!». Прокормить быстро растущих четверых сыновей, которых ему успела нарожать любимая восточная женщина, опрометчиво взятая в супруги, он к этому времени никак не мог, ни околонаучное фраерство, ни побочное на шабашках
