- Поздновато опомнились.
- То есть?
Бровки реденькие, светлые вскинул на лоб и заморгал часто.
- А то и есть, гражданин начальник. Я свои десять лет, которые неизвестно за что, еще два месяца назад кончил тянуть. Непорядок. Не успел товарищ Сталин умереть, как вы подраспустились. Что, готовы пойти следом за Берием?
- А вот этих слов как раз и не нужно говорить. Придержите свой язык, Фадеев. Пока оформляются документы, можно и «потерять» вашу амнистию. Вы, все-таки выжили, и содержались не как все…
- Вы скажите еще, что на «химии» пайка больше.
- Из окруженцев в живых за это время вас осталось…
- А вы сами-то в тылу сладко жрали. Не можете знать, каково на войне. Мы Родину не предавали, и не один десяток фрицев положили. А вы тут своих соотечественников гноили сколько. Думаете, простится вам это? Это меня вы еще шлепнуть успеете, у вас хватит ума на это. Но как другим в глаза глядеть будете? Оставшимся в живых? И детям тех, кого на фарш пустили?
- Я… мы все только выполняли приказ. Мы военные люди.
- Я на вашем месте застрелился бы.
Полковник прикусил нижнюю губу, медленно расстегнул кобуру, достал пистолет и, также медленно приставил к своему виску.
- Вот так?
- Сойдет и так…
Сухо хлопнул выстрел. Тело полковника покачнулось вперед, забрызгав кровью стол, и только потом медленно стало завалиться назад.
Сам себе приговор вынес и привел в исполнение.
Вот этого Глеб даже и предположить не мог.
***
- Папаня, тебя подвезти? А то замерзнешь в степи, хоронить некому будет. Садись, доставлю в лучшем виде. Да садись, тебе говорю, дверцу закрывай, не лето. Денег не возьму, вижу, что после отсидки. Вот так-то оно… откуда и куда путь держим?
- Из Караганды в Москву.
- Что и все пешком?
- Не всегда. Вот теперь ты меня везешь.
- Все равно, далековато. Ладно, поехали, до куда смогу, довезу, а там извиняй. Вдвоем в дороге веселей. Кури вот, если есть потребность. «Беломорчиком» побалуйся.
- Благодарю.
Шофер разговорчивый попался. Певун к тому же. Папироску в зубах зажал и так вот, с папиросой во рту и запел «Степь, да степь кругом, путь далек лежит…». Но поперхнулся дымом, замолк ненадолго.
- А что не поездом, отец. За пять дней добрался бы.
- Мне спешить некуда. Никто не ждет, один я остался.
- А если не ждет никто, так чего же и ехать?
- Дельце есть одно… неспешное.
- На сто тысяч?
- На миллион.
- Тогда другое дело. Почем сидел, если не в тягость?..
- В оккупации был.
- Реабилитировали? Это хорошо. Не блатной, значит. Не люблю.
- Да кто же бандитов да воров любить может?
- Вот и я говорю…
Тепло в кабине полуторки. Мотор ровно гудит, дорога прямая, глазу остановиться не на чем. Легкая поземка метет по степи. В сон клонит, разморило.
- Ты, папаша, не спи. А то, на тебя глядя, тоже засну. Тогда точно приедем… расскажи про свою жизнь, что ли. Всего, поди, нахлебался.
- Да, пришлось… только с чего же начать?
- А с самого начала.
Усмехнулся попутчик, шапку с головы коротко стриженной, седой, стянул.
- То есть сто лет назад окрутить?
- Ну, ты даешь… Тебе от силу пятьдесят пять.
- Да… по документу вообще… сорок выходит.
- Ну да? Рановато ты как-то… хотя понять можно. Моему папане так и осталось… а могло быть, как тебе. Да… лагерь это не санаторий. Это я могу понять. Меня вон из Ленинграда пацаном по льду вывезли. Мамку там… с голоду померла, все мне оставляла. Так вот и выжил. Срочную на флоте отслужил. Мотористом был. Вот теперь шоферю.
- Как зовут тебя, сынок?
- Борисом.
- А дальше?
- Борис Глебович Фадеев.
- Да!!! А меня, Глебом Павловичем Фадеевым.
- Вот ни хрена себе!
- Такие вот дела… сынок.
Стиснул зубы Глеб, перед глазами пеленой заволокло. Удержался. А так вдруг захотелось разрыдаться в голос, за все эти проклятые последние десять лет лагерных мытарств, о которых не то что рассказывать, вспоминать не хочется. А тут еще этот паренек молодой, светленький, вихрастый. Папиросу в углу рта мусолит, зубы скалит.
- Это надо же! Я же мог мимо тебя проскочить, и был бы ты сейчас где-нибудь далеко позади. Вот что значит, судьба. Это надо же! Посреди степи казахской встретить тезку полного моего бати! Наверно, только в книжках такое возможно.
- Да, Боря, в жизни еще и не такое случается. Никакому писателю в голову не придет.
- Это точно! Ну, надо же… Папаш, слышь, у меня предложение, а давай мы это дело отметим.
- Тебе же нельзя, ты за рулем.
- Так это сейчас нельзя, а вечером, ко мне на хату приедем. Я тебя с Варюхой своей познакомлю. Жена. Ребенка ждем, тоже вот, понимаешь… переночуешь, а там… ладно, там как захочешь. А то бы и остался с нами. Чего тебе одному по свету мыкаться? За отца мне будешь. Хочешь, работу тебе найдем, а не хочешь, так живи. Знаешь, сколько я сейчас зарабатываю, вполне хватит на всех, проживем.
Вот в этом месте, Глеб, действительно не выдержал – затрясся весь, глухо, как-то по-собачьи залаял… и долго содрогался от рыданий, душивших его. Борис съехал на обочину, вышел из машины и пока не замерз, сидел на подножке, жуя давно погасшую папиросу.
А через три дня снова на степной, бесконечной дороге, в ватнике, ватных штанах, ушанке, завязанной под подбородком, замаячила его фигура. Сквозь морозную пелену тускло поблескивало пятном солнце, готовое за короткий свой день показать Глебу дорогу на запад, дорогу в неведомую жизнь. Жизнь, которой Глеб еще не знал.
13.
11 апреля 1961 г. Москва
Семиэтажный дом у Покровских ворот. С вычурными эркерами, огромными окнами, лепниной, карнизами и башенками на крыше. Постройка начала двадцатого века. Бывший доходный дом, к созданию которого, как явствует медная табличка на стене, приложил свою руку известный архитектор Шехтель.
Еще вчера, в квартире на втором этаже, в пустующей после «естественной убыли» бабы Насти, комнате на 12 «квадратов», появился новый жилец. Ответственная квартиросъемщица, Клавдия Петровна Захарцева, женщина внушительных размеров. «Ударница коммунистического труда», бригадир смены на кондитерской фабрике «Красный Октябрь», мать пятерых детей. Долго сражавшаяся за эту комнату, вскипела, тут же позвонила в ЖКУ и минут десять на всю квартиру вопила в трубку – «что не допустит произвола, что будет жаловаться. Что дойдет до самого Никиты Сергеевича и найдет управу»…
По-видимому, на том конце нашли паузу в ее монологе и пообещали что-то такое, отчего Захарцева сначала аккуратно повесила трубку, а потом завопила еще сильнее нечто ликующее, из боевого индейского репертуара. На ее вопли, из комнаты высыпали ее дети и тоже завизжали на все голоса. Послышались звонкие шлепки, хохот, топот… Все остальное население квартиры испуганно пороняли все, что на этот момент находилось в руках. Клавдия Петровна держала всю квартиру в страхе.
Уже возвращаясь в свою комнату, Захарцева не удержалась и, вероятно от большой радости, так саданула кулаком в дверь нового жильца, что ветхая филенчатая дверь не выдержала, одна дощечка в верхней ее части вылетела - появилось окно из коридора в комнату. Ну, как тут было не заглянуть? Это же не замочная скважина - так низко Захарцева не опустилась бы.
Первое мгновение ей показалось, что в комнате кроме нового жильца находится еще кто-то. Но она хорошо помнила, что жилец пришел один, с единственным чемоданом. Долго возился с незнакомым замком, и, войдя в комнату, тут же щелкнул задвижкой. Так что, совершенно точно, показалось.
Во второе же мгновение и далее, Клавдия Петровна ясно увидела посреди совершенно пустой, а потому похожей на спичечный коробок комнаты, сидящего на чемодане лицом к окну жильца. Плащ и сильно помятую шляпу тот не снял, а если бы и снял, то повесить их все равно было бы не на что. Не оборачиваясь, жилец четко и внятно произнес
- Поздравляю.
Клавдия Петровна не смутилась и даже, напротив, еще плотнее присунулась к образовавшемуся отверстию. И спросила с ухмылкой… причем, в интонации явно читалось «знай наших, я еще и не так могу».
- С чем? – она ждала любого подвоха, и была готова применить самую «могучую народную» артиллерию, но то, что она услышала, повергло ее в ступор.
- Поздравляю с получением новенькой трехкомнатной квартиры по адресу: Москва, улица Новопесчаная, дом 16, корпус 2, квартира 96, третий подъезд, третий этаж, дверь справа вторая… лифта не имеется. Дом новый, блочный, квартира кооперативная, но вы… как и все жители этой коммуналки, получаете ее безвозмездно, в вечное, пока дом не развалится, пользование.
Когда Клавдии Петровне удалось выйти из ступора, она все же с еще большим подозрением спросила
- Это с каких-таких квартира на Соколе?.. Мне исполком на Бауманской обещает. К моей фабрике ближе.
- Через три года… – Жилец, наконец, встал со своего чемодана, снял и кинул в угол шляпу, подошел к окну и, подпрыгнув, уселся на подоконнике - …через три года и четыре месяца. А квартира на Новопесчаной вам принадлежит с завтрашнего дня.
При одном единственном условии…
Клавдия Петровна даже перестала дышать, боясь пропустить что-нибудь необычайно важное. Во все глаза она смотрела на жильца, пытаясь прочесть…
Но дело было во второй половине дня, весеннее солнце прямо било в пыльное окно и слепило глаза, а по сему, выражения лица жильца невозможно было разглядеть, но зато вокруг головы его образовался золотой солнечный нимб. И это был знак. Знак свыше, не иначе.
[justify]- …При одном единственном условии. Прямо сейчас вы приносите кусок фанеры и собственноручно заколачиваете этот… эту амбразуру. После этого вы из моих рук получаете ордер на квартиру. Все. Действуйте. Нет, постойте. Скажите, а вы можете коня на скаку
