Никак не могу выехать в Грецию. В связи с войной, что-то сломалось в чиновничьей машине, даже деньги никак не могут решить проблему с выездом. Но, кажется, через неделю решится и этот вопрос.
А тут еще эти социалисты. Третьего дня меня нашел приятель Сонечки, Константин. Непонятно, как он в Москве оказался. Очень навязчивый молодой человек, неопрятный, при разговоре слюной брызжет. Потащил меня на какое-то собрание. Мрачные люди, надо сказать. Злые ужасно, обиженные на весь мир. Пожалуй, только Яков, по акценту, кажется литовец или латыш, молодой человек, по виду поэт или художник, черные, длинные, вьющиеся волосы зачесанные назад, открывавшие высокий лоб, выражение лица постоянно чуть отрешенное. Так вот он еще ничего, может говорить по-человечьи, а остальные мне больше напоминают тайное общество из «Бесов» покойного Федора Михайловича. Они хотят поражения России в войне – «чем больше крови, тем сильнее бунт…». Готовы сто тысяч… да какое там, тридцать миллионов голов, им не жаль положить на плаху войны и революции, чтобы только придти к власти. Несчастные! Ничему-то их история не учит. Я всегда считал себя демократом, ратовал за общество, образованное на человеколюбии (не важно, будет ли это монархия, республика или еще что), но здесь человеколюбием и не пахнет, сплошные амбиции ущемленной посредственности. И не понятно, во имя чего? Трескучие фразы о «мировой революции», а спроси, что дальше-то? После победы, этой самой революции? Дальше-то что? Не ответят. Подозреваю, что не знают. Слава Боже, что оградил Сонечку от влияния этого общества.
Что они от меня хотели? Им деньги нужны на революцию. Так они открыто и требуют, вроде это даже твой долг и святая обязанность. А на мое наивное – «Ну, хорошо, дам я вам деньги, вы революцию организуете, а потом, меня же впереди всех на эшафот отправите, как буржуа. Так стоит ли вам давать деньги?». Они смеются – «Это во всяких там Франциях, эшафоты, а у нас фонарей на всех хватит. Да ведь и все равно нам, дадите вы деньги или нет. После революции, мы их сами у вас экспроприируем». Думаю, что не шутят. Эти все смогут.
Очень хочется верить, что не все социал-демократы такого пошиба. Знавал же я среди них очень приличных, порядочных людей. Особенно за границей. Пожалуй, и главарь их, Ульянов достаточно трезво воспринимает реальность, а только и он за поражение… «Мужик-солдат должен с германского фронта винтовку свою повернуть против царя». Страшно подумать, но очень похоже, что так и будет, задурят мужику голову, наобещают с три короба. Смута пойдет, а в мутной водице, глядишь, и смогут во власть вскочить. Государь слабоват, а то бы… Не советчик я ему, вокруг него столько кликуш набралось, один Гришка чего стоит.
После этого собрания очень долго с Яковом гуляли, разговаривали. У него все как-то мягче получается, убедительнее. Но все равно, не принимаю я такой революции. Не принимаю, и принять не могу.
Я ему – «Готов служить России, отстаивать ее интересы. Готов, если надо и жизнью пожертвовать своей, но наперед, я должен знать, что смерть моя хоть на миллиметр, сдвинет Россию по пути прогресса». А Яков – «Да смерть нужна только для унавоживания почвы, а для прогресса, для будущего России, жизнь нужна и работа, не покладая рук. Жизнь каждого человека должна быть важна для России». Это мне понравилось. И еще понравилось, что извинялся за сегодняшнее «сборище». Оказалось, что он к этим «бесовцам» очень косвенное отношение имеет, работает в большевисткой фракции в Думе, у него своих несколько рабочих кружков, в которых рабочие изучают Маркса, распространяют «Правду». Вот это уже любопытно.
А уже на прощание Яков в лоб вопрос задал – «С кем я? Мол, скоро придется определяться, с рабочим ли я классом или с эксплуататорами?». Задал вопрос в лоб, да тут же и рассмеялся, сам понял, что несвоевременен вопрос. И к тому же вопрос эксплуататору, согласен ли он, стать нищим?
Я отшутился, как мог - «Какой из меня революционер? Староват уже, скоро смогу «помочь» России только унавоживанием почвы. Чтобы пшеница лучше родилась». А средствами посильными обещал помочь. Но конкретно ему, Якову, в знак сочувствия и уважения. Не более. На том порешили, и простились.
Ну, вот часы двенадцать пробили. Специально завел, до этого вот уже лет пять стоявшие напольные часы с боем и мелодией «Боже Царя храни». Наступил пятнадцатый год нового века. Что-то он принесет? Дай нам Бог всем здоровья в этом году, победного окончания войны... Дай разума и душевного тепла всем, от кого хоть сколько-нибудь зависит будущее России. С новым Годом!
***
Из письма Софьи Глебовны…Вот уже неделю, как я в Швейцарии. Из вечной весны попала в зиму. Пришлось срочно покинуть Грецию. Так было нужно для дела. Теперь помогаю организовывать в ближайшем будущем большую международную конференцию по созданию 111-го Интернационала.
Не успела приехать в Женеву, как увидела афиши концерта Полины. Я, конечно, тут же разыскала ее. Проговорили целую ночь. Если ты еще не успел выехать, то задержись. Полина будет в Москве в конце марта.
Тебе передает привет г-н Троцкий. Надеюсь, что ты его помнишь. Если нет, то напомню случай со шляпной коробкой. Здесь в Женеве много наших. Я и не предполагала, что тебя очень многие мои новые знакомые хорошо знают. Среди марксистов ты пользуешься популярностью. Теперь не удивляйся, в кого я пошла.
До Рождества вряд ли удастся еще написать. Поэтому прими мои поздравления. Крепко тебя целую. Твоя Соня.
P.S. Буду благодарна, если вышлешь мне немного денег. Тысяч 5-10 будет
вполне довольно. Люблю, обнимаю, целую.
20 декабря 1914г. Женева
14.
24 июля 1918 г. Москва
- Они убили царя! Они убили… понимаешь, Глеб? Они убили царя!
- Голубушка, каждый день в этой гражданской бойне гибнут тысячи людей, причем, и с той и с другой стороны, лучшие люди России. Романов сам отрекся, вместо новой конституции, вместо демократических свобод, бросил Россию на саморастерзание…
- Глеб, ты говоришь об этом так спокойно?!
- Поленька, милая, сядь и успокойся. Все страшное еще впереди. Вот послушай, что в этой газетенке написано. Лацис М. Я. пишет. Э… он у них кем-то там в ЧК. А вот, нашел – «Мы не ведем войны против отдельных людей, мы уничтожаем буржуазию как класс». Сегодня царь… бывший царь, завтра я, например. Я принадлежу к классу буржуазии, принадлежал до недавнего времени. Теперь же, я простой обыватель, проедающий то, что еще не экспроприировали. Но это ничего не меняет, за все приходится платить. Вероятно, скоро и эту квартиру, заберут под жилье рабочим. Дворцы и хижины меняются хозяевами. Это закономерность. Чего уж тут, руками размахивать, недоумевать. У всякой революции есть мрачный период передела всего.
- Глеб, ты меня пугаешь. Эта квартира… это последнее, что у нас осталось. Они не посмеют, так не должно быть. Ты же им помогал…
- Еще как посмеют.
- Но Соня теперь комиссар чего-то там… я в этом ничего не смыслю. Она может, наверно…
- Не знаю, голубушка, не знаю. Сонечка теперь… Софья Глебовна Фролова, жена Красного командира, комиссар, не больше, не меньше, полка. Активный участник октябрьского переворота. Кто бы мог подумать, что вот так все развернется? Ну, что ж, попробуем пригодиться новой власти, послужим еще России, тряхнем стариной. И мы тоже кое-что умеем. Тем более, что сам я не напрашивался. Вот, посмотри. Сегодня утром такой рыжий и лопоухий красноармеец принес. Я ему «на чай» хотел дать, так он… так на меня посмотрел. Плюнул мне под ноги и ушел.
Да, господи, не ищи ты очки, я сам прочитаю. «Гражданину Фатюнину Глебу Павловичу. Лично. Уважаемый… и так далее. Не сочтите за труд, в ближайшее время заглянуть по адресу улица Большая Лубянка, в доме номер 11, который ранее занимала страховая компания «Якорь» и лондонская фирма «Ллойд». Кабинет 4. Спросить Петерса».
Там, кажется, теперь и помещается ЧК. А фамилия мне ничего не говорит. Латышская…
- А если это арест?
- Все может быть. «От тюрьмы да сумы…», а может быть от Сони что-нибудь слышно. Пойду. Завтра утром и пойду.
- Глеб, я боюсь. Давай уедем во Францию. Почти все наши знакомые либо уехали, либо собираются. Мы не нужны никому здесь. И музыка моя тоже.
- Я родился в России и хочу умереть здесь.
- Ты неисправим.
- Мне это делать поздно… исправляться.
Еще с ночи зарядил проливной дождь с сильным холодным ветром. Ветер срывал листья и тонкие веточки с деревьев, гнал их по бульвару, забивал сточные люки.
Глеб долго приводил себя в порядок, долго завтракал, потом долго курил стоя возле окна, в надежде, что дождь, наконец, уймется. Наконец не выдержал, и, несмотря на уговоры Полины, решительно стал собираться.
Уже выйдя из дома, он несколько секунд колебался, решая, не вернуться ли. Но заметив в окне Полину, махнул ей рукой, по самые уши натянул шляпу и решительно отправился в путь, сердито постукивая толстой тростью с серебряным набалдашником. С весны постоянно приходилось таскать эту увесистую трость – в городе появилось много бродячих собак и случалось, что нападали на прохожих. Сегодня, конечно, можно было не опасаться, погода не благоприятствовала даже собакам, но уже появилась привычка, спокойнее было с этим холодным оружием.
Ветер и дождь был в спину, подгонял. Минут за десять бодрым шагом Глеб прошагал по Чистопрудному, потом Сретенскому бульварам и повернул на Большую Лубянку. Дом 11 он знал отлично, приходилось прежде бывать.
Уверенно толкнув массивную дверь, он решительно прошел через вестибюль и повернул направо в коридор. Позади услышал оклик.
- Товарищ! Товарищ, это вы куда же? А пропуск?
Он не заметил, как проскочил часовых, а они его явно прозевали или приняли за своего. Тем более, что народу через вестибюль сновало много.
[justify]Глеб оглянулся. К нему спешил человек в офицерской форме без погон, на ходу
