- Просто Ли?
- Дзян-Ли.
- Пусть так.
- Пора итита.
Ли, наконец, взгромоздил свою торбу, по виду очень тяжелую, на спину, что-то быстро пролопотал старухе, выглянул в переулок. Потом махнул Глебу рукой и мелкими шажками чуть ли не побежал из фанзы в надвигающуюся ночь. Глеб только с небольшим вещмешком на плечах, едва поспевал за ним. До восхода луны нужно было успеть пройти через передовые позиции.
В полутора верстах от станции возвышались несколько сопок, изрезанных окопами и проволочными заграждениями. Вправо, в обход позиции, шла широкая дорога к обнесенному высокой каменной стеной китайскому городу Цзинджоу. Сзади, за железной дорогой, виднелся залив Хунуэза. Со стороны наших позиций изредка включали прожектора и тогда их острые лучи шарили вдоль линии обороны. Как только начиналась стрельба, прожектора ненадолго гасили.
Глеб слукавил Тифонтаю, когда тот намекнул ему про Токио. Пусть думает так. На самом деле, Глеба ждали в Петербурге, в котором он не был вот уже три года. Дела его пошли вкривь и вкось после того, как год назад при нелепых обстоятельствах утонул в Финском заливе Александр. Ходили слухи, что это было самоубийство, но Глеб не хотел верить и не верил в это. Без Александра все производства начали быстро хиреть, обрастать долгами, вдобавок среди рабочих начались волнения. Нужно было срочно что-то предпринимать. Ангел присоветовал - все движимое и недвижимое продавать и превращать в «презренный металл», а ему Глеб пока доверял больше, чем себе. Век двадцатый сулил России большие потрясения. Война с Японией, потеря флота, осада Порт-Артура была только первой ласточкой.
И вот теперь, наконец, он понадобился графу Витте в столице. Опять будет какое-нибудь щекотливое поручение, к которым Глеб уже привык. Если бы не было проводника, Глеб, наверное, отправился бы в дорогу и один, так ему хотелось попасть, пусть хоть ненадолго домой. К Анне, к Сонечке… к Полине.
На ходу Глеб нащупал рукой в кармане последнее письмо от Анны. Оно вызывало тревогу. Обычно, Анна никогда не жаловалась на здоровье. Даже когда врачи подозревали чахотку, но теперь между строк чувствовалось, что она сильно нездорова. Особенно эти строки: «…Я никогда не упрекала тебя за твои постоянные и продолжительные поездки, понимая, что ты мужчина и должен заниматься делом. Но, милый мой, Глебушка, я очень хочу тебя видеть, мы так мало бываем вместе. Я неважно себя чувствую и теперь как никогда прежде, боюсь, что больше тебя не увижу в этой жизни. Я умоляю тебя, найди возможность приехать. Я очень тебя люблю. Я готова тебя ждать, сколько хватит моих сил, но не бесконечно…».
И вот теперь Глебу казалось, что будь перед ним хоть вся японская армия, то и она будет бессильна удержать его.
Армия не удержала. Удержала бесконечная дорога через Манчжурию чуть не пешком, от Читы до Иркутска на перекладных, а потом еще три недели железной дороги через всю Сибирь и Урал. По нескольку дней вынужденного стояния на забытых богом полустанках. А на восток один за другим эшелоны с «пушечным мясом»…
Не успел. Опоздал почти на два дня.
***
9 января 1905 г. Петербург.
Пусто и холодно в огромном доме на Фонтанке. Зеркала занавешены черным – траур. Соня в пансионе, вся прислуга, со множеством извинений, ушли на какой-то митинг, стачку, или демонстрацию. Так толком и не понял, но отпустил. Кажется, против войны. Толку от этих манифестаций немного, но уже одно то, что и прислуга участвует в этом «действе», должно было бы вдохновлять всякого рода либералов, революционеров, да и просто прогрессивно мыслящих людей. И если бы не подавленное настроение, Глеб непременно увязался бы с ними. Но пока он никак не может придти в себя после похорон Анны, упрекая себя в том, что не успел проститься…
Зашел в спальную Анны и долго сидел, съежившись от холода в кресле. И только было подумал, что пора бы, (а может, сначала появился Ангел, а потом Глеб подумал, «что пора бы»), появился Ангел и устроился в кресле у окна, закинув нога на ногу. Вдобавок успел уже похозяйничать – в зубах сигара, между пальцами широкий бокал с коньяком. Все такой же молодой и свежий, будто только что из райских кущ. Появился и сразу же начал вещать.
- Не успел проститься? Как это благородно! Ну, вот… опять я что-то не так сказал? Что морщишься? Я как всегда некстати, мешаю тебе упиться собственным горем? Ну, извини, исключительно по вредности характера. Да и заглянул я к тебе для того, чтобы, так сказать, поддержать тебя в твоей скорби. Помолиться вместе с тобой за упокой, свечечку поставить. Сейчас допью бокал и там, в углу, возле киота свечку запалю.
- Ты не можешь на минуту замолчать? Каждый раз, внезапно появляясь, пытаешься меня заговорить. Хочу спросить…
- Да и в прошлый раз ты спрашивать хотел да и спрашивал, али забыл? Ну, так напомню я – тогда вопрос звучал, примерно, так: «Увижу ли я там Соню»? Теперь вопрос все тот же, не так ли? Только я не могу понять, нельзя ли яснее вопрос оформить? Кого ты хочешь встретить «там» – Софью или Анну?
- Ах, ты ж, Боже мой, а ты все тот же - ты ловишь меня на… несуразности вопроса. Я хочу… только теперь я хочу ответить сам. «Там», хочу я встретить всех… ты, понимаешь, всех, кого когда-либо любил в этой жизни. Читал я много, и если только в прочитаном есть хоть капля истины, то так оно и будет. И мне не надо задавать тебе вопроса, поскольку тебя это не касается.
- Я рад уже тому, что в этой… полемике, ты немного согрелся без коньяка, хотя спорно и это. Мой же вопрос иной: готов ты встретить любовь иную? Новую, как… я не знаю что?
- Пытаешься меня интриговать? Это, по меньшей мере, глупо – за сорок лет успел привыкнуть я к твоим…
- Ты глух. Ты слышишь у дверей звонок? Давно уже трезвонит, и некому открыть. И кто бы это мог быть, конечно, тебе не угадать. Придется самому сказать…
- Молчи! Я раньше догадался, что это…
- Правильно. Полина это. И она… теперь ей не шестнадцать, а двадцать с лишним лет. Давно уж не ребенок. И главное, все эти годы так преданно, так терпеливо...
И час настал! Завидую. Противиться не вздумай даже… хотя, учти, ты у нее не первый. Так иди же.
- Иду! Уже иду.
Этот бесконечный коридор почему-то расплывается и только входная дверь квадратом четким в конце чернеет. А Этот все на пятки наступает.
- Все, все, все! Исчезаю. Ну не люблю я этих проявлений… спеши, спеши, она звонит уже три минуты. Еще немного и уйдет. Дай, огляжу тебя, поправлю галстух.
- Отстань!
- Поправь, говорю, галстух. Не солидно – все-таки тебе за пятьдесят и в бороде седо. И только не показывай, что запыхался, спешил до колотья в груди… навстречу будущему счастью…
- Заткнись!
- Посыл не верен, так что не груби. Возьми свои слова обратно, или я…
- Исчезни.
- Вот это так по мне. Vers tes services le mien par le chemin. С моим почтеньем, исчезаю.
О, Господи, как запоров много. И почему я прежде этого не замечал?
Полина на пороге. За ней Фонтанка в пелене морозного солнечного дня.
- Полина! Я отпустил прислугу и сам теперь вот за дворецкого в прихожей…
- Я знаю, ты не ждал меня. Но я пришла…
- Здесь половина города перебывала. На похоронах тебя я не видал.
- Я не смогла. Я любила Анну… быть может, больше, чем тебя любила. Пока ты далеко был, она мне стала… более чем мать. Ты знаешь, я, бывало, спала здесь в кабинете на диване. Это, когда отец мой год назад… и Анна… она мне много рассказывала…
- Мне писала Анна. Да, что же мы стоим? Входи быстрей, не лето на дворе. Озябла?
- Немного. От чашки чая я не откажусь.
- Я не знаю даже, где в этом доме кухня.
- А где прислуга?
- Поголовно в социалисты записались. Теперь на митинге каком-то.
- На Литейном конные жандармы сейчас толпу нагайками секли. Ужасно это.
- Злее будут.
- Странно слышать от вас такое, Глеб Павлович.
- Когда-то в Ялте, летом, «на ты» мы были.
- Я помню все. И даже больше. Я осталась та же. С тех пор я будто не жила. И до минуты этой спала, будто. Я жила во сне, и все ждала, ждала…
- Не надо продолжать Полина. Мне больно.
- Я не буду тебя склонять к любви, не бойся, Глеб. Я только, как и прежде хочу твои рассказы слушать, пока ты снова не исчез. Когда-то ими ты меня околдовал. Быть может, теперь я не поверю им…
- Я действительно готовлюсь снова покинуть Петербург.
- Куда на этот раз?
- Америка. С Японией войну мы проиграли.
- Но она еще идет. И люди гибнут…
- О мире думать нужно, пока идет война и наоборот…
- Теперь я взрослая и мы могли бы…
- Нет. Я не могу, вот так вот, сразу… Еще свежа могила.
- Мой бедненький. Ведь ты же знаешь, как я умею ждать! Любя, как прежде.
- Лучше бы не знал. Все было б легче.
- Странно, странно, странно… опять ты уезжаешь. Скажи, хоть кем ты сам себя считаешь? Ты – коммерсант? Политик? Шпион, быть может? Или просто, лист сухой, что с ветки ветром сдернуло и вдаль несет по жизни? Пора, быть может, и к своему углу прибиться?
- Жизнь коротка… а жажда жизни гонит. Но, думаю, что скоро я «прибьюсь».
***
7 ноября 1942 г. Псков.
[justify]Дорога за ночь покрылась наледью и очень скользила под ногами. Да и теперь было очень ветрено, сыро, шел, не переставая холодный дождь пополам со снегом. Пришлось идти вдоль шоссе, чтобы вовремя успеть пройти контроль. Попасть в город оказалось гораздо проще, чем думалось. Рано утром, как только что закончился комендантский час, но еще только чуть рассветало, у контрольного пункта кроме телеги, груженной сеном, никого. Глеб свободно прошел мимо контрольного пункта, даже не показывая картонку «аусвайса». Поднырнул под шлагбаум, махнул рукавицей, солдату, лениво длинным железным прутом тыкавшего сено, и не торопясь, старческой походкой пошел по шоссе к центру города. Немецкие патрули не обращали на него внимания. Несколько полицаев с винтовками за плечами уже ближе к центру города подошли, проверили документы и попытались понюхать его овчинный полушубок. Но от них самих так разило сивухой, что они
