Ему нестерпимо вдруг захотелось сойти с поезда. Прямо сейчас, немедленно.
Глеб выглянул в коридор и спросил у проходившего проводника
- Послушай, любезный, перед самым Петербургом остановки еще будут?
- Что вы барин. Мы чай скорые. Теперь до столицы одним махом докатим. Ишь, как машинист раскочегарился, догоняет расписание. Поди верст сорок в час разогнался. Да, вы, барин, не беспокойтесь, в срок прибудем. Кофию не желаете? А то я мигом.
Глеб от кофе отказался, закрыл купе и долго стоял, почти опершись лбом в зеркало двери.
А в зеркале мелькали все те же березы, осины, сосенки…
На вокзале все как-то закрутилось, завертелось, понеслось кувырком. Первым, кого Глеб увидел в окно на перроне, был Ангел в форменной одежде носильщика! Такого «номера» еще не случалось. Ангел энергично шел рядом с еще не остановившимся вагоном, улыбался, подмигивал и незаметно для окружающих, показывал Глебу пальцем на двух филеров, рыскавших глазами по окнам вагонов. Не успел поезд окончательно остановиться, как Ангел ворвался в вагон, вдруг, неожиданно, откуда-то взявшимся басом, загудел
- А вот нести кому! Гривенник место. До пролетки пятиалтынник.
Не успел Глеб ничего ему сказать, как он подхватил два его чемодана, шляпную коробку, еще, каким-то чудом прихватил третий чемодан барыни из соседнего купе, еще какую-то сумку и вылетел из вагона. Барыня, оторопевшая от такой наглости, с криками и причитаниями ринулась за ним. И только после нее и еще нескольких спешивших пассажиров, Глеб вышел на перрон и завертел головой, пытаясь разглядеть «носильщика», а уж потом встречающую Полину. Но и тут ему не дали спокойно оглядеться
- Господин Фатюнин?
Филера подошли к нему вместе с жандармом.
- Вы угадываете, или знаете меня в лицо?
- Знаем!
- Тогда зачем спрашиваете?
Жандарм деликатно «крякнул» в кулак.
- Порядок такой.
- Ну и что вам угодно?
- Формальность. Досмотр багажа.
- Багажа? Я путешествую налегке, без багажа, если не считать вот этого маленького баула.
- Позвольте…
- Не позволю, конечно.
- Придется пройти в участок при вокзале.
- Вот это другое дело. А то как-то уж совсем неприлично, даже для вашего благородия, копаться прямо на перроне в моем нижнем белье, да еще при дамах. Фу!
- Прошу идти за мной
- Меня встречают… - тут только он заметил, стоявших поодаль Полину и Соню - …надеюсь, мне позволительно поцеловать встречающих?
- Не запрещено.
- Здравствуйте, милые барышни. Сонечка, Поленька, как я вас рад видеть, не представляете. Сонечка… ты так повзрослела за эти два года, невеста прямо. Поленька, спасибо, что предупредила Соню о моем приезде.
- Глеб… тебя… вас арестовывают?
- Ну, что ты, Полина. Пустая формальность. По-моему, всех, приезжающих из-за границы должны проверять на наличие револьюсионных идей… в багаже, и даже то, что помещается здесь, в коробке… э… черепной. Пойдемте господа.
- Прошу за мной.
По быстро пустеющему перрону двигались – жандарм, придерживающий у бока шашку и не успевавший большим клетчатым платком вытирать пот, градом катившийся из-под фуражки, за ним господин пятидесяти лет с острой бородкой, в светлом костюме и мягкой шляпе, обхваченный с двух сторон молоденькими барышнями и, наконец, замыкали шествие два филера, похожие друг на друга… да и одновременно на всех филеров на свете, с окаменевшими выражениями на лицах.
Пока в участке Глеб выяснял отношения, возле вокзального буфета Полина как могла, успокаивала, чуть не плачущую, Соню.
- Ну, не встретила посылку. Ну, и Бог с ними со всеми. Главное, что отца встретила – это важнее всех заговорщеских глупостей. Скажу даже больше – если бы даже и встретила… а тут эти шпики? Представляешь, какой ужас? Арестовали бы тебя и все.
- Полина, не успокаивайте… все равно я погибла. Первое задание и так не повезло. Меня, наверно, исключат из организации.
- Ну и, слава Богу!
Наконец, с извинениями, Глеб был отпущен. Как он и предполагал, Ангел, теперь уже «извозчик», ждал его на площади вокзала. Усаживая в пролетку дам, он что-то по-заячьи верещал, а Глебу часто весело подмигивал. Одним словом, развеселил. Всю дорогу, Глеб шутил, передразнивая жандарма.
Сначала довезли до дому Полину. Она жила на Невском, недалеко от московского вокзала. Взяли с нее страшную клятву, быть непременно сегодня же вечером на Фонтанке у Фатюниных.
Только подъезжая к дому, Глеб заметил, что Соня, несмотря на жару, бледна и чем-то озабочена. Помогая ей сойти с коляски, наконец, «О, слепец!», увидел нелепый красно-синий бантик на руке. Увидел и… ничего не сказал. Когда же вошли в переднюю, задержал на минуту Ангела, помогавшего занести вещи. И как только Соня прошла в гостиную, вдруг из всех сил ударил Ангела в лицо!
- Это тебе за все хорошее, сволочь!
Треснуло… а через мгновение посыпалось зеркало, разлетелось на мелкие осколки. И в каждом из этих бесчисленных осколков отражался Ангел. И безобидно, звонко смеялся, как на проделку шкодливого ребенка, подмигивая при этом глазом…
***
13 сентября г. Петербург.
Из дневника Глеба Фатюнина.
Глупость, которую не могу себе простить. Провезти через пол-Европы прокламации, которым грош цена в базарный день, и потом, в тот же самый день, пойти на поводу у собственной дочери. Внять ее горячим убеждениям, при этом любоваться ею при взрыве, по сути дела, еще детского совсем, максимализма, романтического порыва. Чтобы потом, уже на следующий день, почти собственными руками отдать родное дитя на растерзание охранки? Попалась глупо. Мне следовало это предвидеть и не допустить этого.
Теперь казню себя. Сильно подозреваю, что этот ее арест был уже предопределен, подстроен, с целью выжать из бедной девочки любые сведения относительно городской организации большевиков. Да спросили бы лучше меня – честное слово, за свободу Сонечки, я бы наговорил им такого, на десять томов хватило бы. Ульянова бы с потрохами им выдал, да сам бы лично из Финляндии доставил…
Не понимаю, если они так его боятся, то почему не устроят ему маленький «несчастный случай». Вот на Петра Аркадьевича Столыпина уже было покушение, да и царей своих мы «любим» уничтожать, а тут какого-то адвокатишку испугались, всю «охранку» подняли, а он рядом совсем, и даже не скрывается. Не понимаю...
Почти месяц обивал пороги, использовал все свои связи, кажется, сделал невозможное. И вот сегодня огласили приговор – ссылка бессрочная. Сонечка на суде держалась хорошо. Упросил ее слезно, никаких публичных заявлений по поводу, «мировых революций» и «самодержавного деспотизма», публику не агитировать, «флагом не махать». Единственно, что удалось мне - ссылка не в Сибирь, а в наше родовое поместье, под надзор полиции. Уже и то хорошо.
Насчет «бессрочной»… это мы еще посмотрим. Положение в России может кардинально меняться быстро. Глядишь, очередное поветрие пойдет, в виде всяких свобод, снятия запретов и прочего – вот тебе и конец ссылки. А теперь, я думаю, что деревенский воздух пойдет ей на пользу. Надоумил ее школу там открыть для ребятишек. С воодушевлением ухватилась за эту идею – надеется, бедненькая моя, пропаганду революционную в юные умы вбивать. Ну-ну, пусть попробует, каково это с мужиками дело иметь. Все при деле будет.
Никак не разрешаются наши отношения с П.А. Уж очень мы разные. Я начинаю стареть и брюзжать. Иногда при ней, нарочито, собственно, по упрямству своего характера.
Получил благодарность от г-на. Столыпина, за мои действия в Америке в 5-ом году в организации переговоров о мире с Японией. Не зря время потрачено. Да и свои дела не забыл - свои интересы, прежде всего.
«Возлюби ближнего, яко самого себя». Только что же делать, если к самому себе относишься неважнецки?
12.
3 сентября 1911 г. Нижегородская губерния.
Из дневника Глеба Фатюнина.
Вот уже третий месяц отдыхаю в деревне. Ничего совершенно не делаю, брожу с ружьем по окрестным лесам, пару раз стрелял – убил ворону и долго рассматривал ее. От нечего делать, заговариваю с мужиками, подолгу сижу с ними, пока не провоняю их дикой махоркой. Ничего не читаю, стараюсь ни о чем не думать. Подозреваю, что Ангел, после того инцидента, на меня обиделся, четвертый год обхожусь без него, и никакого дискомфорта при этом не испытываю. Ничего, кроме небольшого сожаления о своем поступке.
Школа Сонечке, кажется, надоела до чертиков. Как она говорит – «из семнадцати ребятишек, шестнадцать с половиной к учебе не способны. Некоторые за три года едва научились читать по складам. Не получилось из нее Песталоцци. Надоело постоянно спорить с батюшкой Кириллом, до нее единственным учителем в трех деревнях. На моей памяти, о. Виссарион пользовался, куда большим почтением, умел дать знания не только по «закону Божьему». Он был естественник, как мог, объяснял законы природы, с математикой был в ладах. Кирилл же, даже службу иногда ведет в нетрезвом виде. Да, все меняется. Хочу предложить ей эмигрировать куда-нибудь за границу – в Италию, Грецию, Швейцарию – на выбор. По вечерам все больше молчим… не получается у нас общения. Даже самому странновато. В обществе посторонних или просто знакомых, я общительный и обходительный, разговор поддержать могу. За интересного человека считают. А от близких, родных замыкаюсь. Словно боюсь заразить их, обидеть чем…
Полина на днях собиралась навестить – у нее концерты в Нижнем. Приглашала приехать на концерт. Соня поехала, а я чего-то снова испугался, захандрил. Напился до поросячего визга затем, чтобы, уж только не ехать.
[justify][i]Вчера ходил на кладбище. Заказал новые кресты, старые сгнили, один так совсем повалился. Все заросло. После смерти Агафона некому следить стало. Надо бы все-таки съездить в город, заказать надгробие, оградку кованую. Скоро уж и мой черед, а я еще родителям должное не доставил. От нечего делать, начал рисовать собственное надгробие. Ничего умнее не придумал,
