- Сядь, покури. Отдохни немного.
«Еще один партизан выискался. Встал на краю оврага со шмасером в руках и красуется. А в автомате, ни одного патрона. Ему что? Исчез и все, а тут надо поторапливаться, заканчивать надо. Помог бы лучше»…
- Да, пожалуй…
- Неужели ты и этих будешь хоронить? Хотя, если разобраться, из санитарных соображений… чтобы не воняло трупами, чтобы волки не растаскивали кости по всему лесу, чтобы…
- Они тоже были людьми. И выполняли свой приказ.
- Это гуманно, ничего не скажу. Ну, да, конечно, по этому же соображению ты и собаку закапываешь отдельно. Можно было бы и вместе – все божья тварь, а тебе меньше копать. Надеюсь, что хоть догадался покопаться в вещичках… помародерствовал немного? И то уже хорошо – шнапс, сигареты, сухой паек и, наконец, куча патронов… можно еще сколько-нибудь душ отправить к праотцам. Тебе-то что, ты живучий, ты у нас герой, народный мститель. А то, что отряд просрал, людей на верную гибель отправил… вот и Полину потерял… последнюю женщину, которая тебя любила. Не понимаю, за что любила, за что тебя можно любить? Сложно это как-то. Для меня самого женская натура, весьма загадочная субстанция.
- Я выполнял приказ.
- И ты попался на эти грабли. Жаль, я был о тебе лучшего мнения. Сидел бы себе на месте, а через пару месяцев в состав действующей армии вошел бы твой отряд. А сам бы в Москву, на покой. Хватит, повоевали, сколько можно. А теперь что? Остается тебе поменять участь.
- Ты предлагаешь дезертировать?
- Сам подумай. Всех, кто тебя знал, уже нет в живых. Война заканчивается… через полтора-два года. Что тебя ждет? А ничего хорошего… с прежним именем, конечно. Так что самое время поменять документы, новую жизнь начать. Вон у Фадеева документы посмотри. Не беда, что ему тридцать, а тебе… хм… девяносто второй.
Нет, это я погорячился. С этими документами нельзя… рискованно. Ладно, не горюй, что-нибудь придумаем. А фамилия Фадеев тебе подходит. Скажу по секрету, дали ему эту фамилию в честь писателя. В детском доме директор сам виршами баловался и ребятне всякие фамилии сочинял. От Карамзина, Пушкина до Маяковского и Есенина.
Я чего разболтался? Надеюсь, ты понимаешь, что таким образом я пытаюсь отвлечь тебя от твоего горя.
- Горя? Нет во мне уже ничего. Выгорело. Ни любви, ни ненависти. Ничего не осталось.
- Один покой? Прекрасно! Вот с таким твоим настроем, я могу смело исчезать, заниматься другими делами. С этой войной… даже мы там не предполагали, что столько на земле вы людишек наваляете. Представь, что у нас в конторе творится, очередищи несусветные. Не успеваем оформлять. Так что я тебя оставляю. До лучших времен. А бумаженции я тебе выправлю, будь спокоен, СМЕРШ не подкопается. Ну, и напоследок… ты сейчас быстро заканчивай и снимайся с этого места, а не то еще стрелять придется. А ты я вижу, не большой сторонник…
- Прощай.
- И тебе того же…
***
18 июля 1907 г. Петербург.
Какой жаркий июль выдался. Солнце, кажется, решило сжечь город, и без того кипящий страстями, дотла. Кто может давно сидят на дачах. Жара в городе переносится с трудом. Даже возле Невы, несущей откуда-то сверху всякий мусор пахнущей гнилью, душно и липко от пота. От солнца не спасает даже легкие белые и розовые дамские зонты с кружевными оборками.
Встретились совершенно случайно возле Исаакиевского собора. Не сговариваясь, пошли по Дворцовой набережной в сторону Финляндского вокзала. Софья на ходу посматривает на свои маленькие часики, постоянно оглядывается по сторонам и заметно нервничает. Хотя при всем этом «щебечет» весело. Полина тоже «на взводе», словно наэлектризованная, радостная, и тоже болтает неустанно. Со стороны можно подумать – «и как эти дамочки, могут понять друг друга, когда в один голос, но каждый о своем»? Но что-то и «раздельное» в то же время проскакивает, можно понять, по крайней мере.
- Сонечка, милая, сколько же мы не виделись? Почитай с самого Рождества.
- Тетя Поля… можно я вас буду называть просто Полина, ведь вы же мне почти родственница. И потом, какая вы «тетя»… вы мне как старшая сестра.
- Сонечка, называй, как хочешь. Ты мне все равно, как дочь, хоть я тебя только немногим старше. И я так рада, что именно сегодня тебя встретила!
- А я вас видела месяц назад. Я была в филармонии на вашем концерте. Чайковский, это такая прелесть. Я содрогалась и плакала от восторга.
- Что ж, ты, милая, не зашла ко мне после концерта?
- Ага! Перед вашей уборной такое творилось! Поклонников прямо не счесть, и все с охапками цветов. И все расфуфыренные «футы-нуты». Как я могла?
- Я играла ужасно. Ужасно! И потом, помнишь, в антракте с галерки эти… листочки посыпались?
- Прокламации!
- Они. Я думала, что второго отделения не будет. Но там кого-то схватили, кажется.
- Нет, нет, не смогли. Не нашли. С носом фараоны остались.
- Словом, я перенервничала и такого наиграла.
- Все равно это было прекрасно. Обожаю первый концерт. В нем так много патетического, революционного…
- Девочка моя, ты и революция? Впрочем, по молодости это простительно. Романтика и все прочее…
- Полечка, милая… я тебе признаюсь. Только побожись, что никому не скажешь.
- Господи, ну, конечно же. Во те крест!
- Никому. Особенно отцу. Я знаю, ты его любишь.
- С чего ты… может быть. Да! Я его люблю и… А ты? Ты почему-то к нему…
- Не люблю. Ой, не то сказала. Люблю, конечно же. Но… понимаешь, я его совсем не знаю. Он все время в своих отъездах, поговорить толком не удается. А я уже взрослая.
- Так что же я не должна ему говорить?
- Поленька, я стала настоящей революционеркой! Но это тайна, понимаешь?
- Господи, только этого не хватало…
- Да, да, да! И теперь я спешу на секретное задание. На вокзал.
- Боже мой, я думала, что мы вместе идем на вокзал встречать Глеба Павловича, твоего отца?
Соня разом побледнела и так резко остановилась, что Полина чуть не упала.
- Как!? Он приезжает сегодня?
- Да-а! А ты не знала? Через час Парижским скорым.
- А я… я должна… должна встретить с этого поезда одного незнакомого человека. Он мне должен передать посылку из Парижа.
- Одно другому не мешает. Отца встретишь, а потом. Постой. Как незнакомого? А как же ты узнаешь, что это он?
Соня мигом достала из сумочки сине-красную ленточку и повязала ее бантом чуть выше локтя на левой руке.
- Вот! Он меня должен узнать. Он должен подойти и сказать по-французски – «À vous salut de monsieur Markov. Il vous remet l'envoi de Janette». Я должна ответить- «Ah, j'attendais tellement longtemps ce chapeau». - И передать мне шляпную коробку. Вот и все.- Потрясающе! Девочка моя, эти игры…
- Ты ничего не понимаешь, Полечка. Ты ничего не понимаешь. За освобождение России от царской тирании, я готова пожертвовать даже собственной жизнью!
- Действительно, Сонечка… Глебу Павловичу просто необходимо с тобой серьезно поговорить. Иначе… иначе тебя ждет ссылка, Сибирь или «столыпинская» удавка.
- А господина Столыпина самого уже один раз взрывали и…
- Ты меня пугаешь, Сонечка! «Не убий!» - первая заповедь…
- Но для освобождения всего народа…
- Молчи. Ради всего святого, молчи. Или мы поссоримся.
- Поленька! Ну, как ты можешь так говорить? Кроме тебя у меня ближе и человека в городе нет. Правда, еще Константин…
- Кто это еще?
- Так. Студент один. Умный, просто ужасно. За мною волочится. Между прочим, тоже член организации. А я… я, только увлечена… слегка. И все! Не более.
- Боже! Боже, боже мой! И ты туда же… Я, кажется, перегрелась на солнце. У меня будет «солнечный удар». На всякий случай… у меня в сумочке есть нашатырь…
Поезд сильно опаздывал. Минут на двадцать. Долго держали на польской границе. Кого-то или что-то искали. У Глеба багаж не проверяли. В купе первого класса Глеб ехал один. На его дипломатический паспорт с визами чуть ли не всей географии мира, едва взглянули. Да, если бы и стали проверять, то все равно ничего бы крамольного не нашли – этот «картавый», что уехал теперь в Финляндию, видимо хорошо поднаторел на конспирации, бумаги свои между слоями фанеры шляпной коробки пристроил.
Глеб себя считал авантюристом, постоянно имел дело с разного рода авантюристами, но такого политического авантюризма от господина Ульянова, даже он не ожидал. Ни черта у этих социалистов-авантюристов, конечно, не выйдет, но пусть себе играются, расшатывают устои. На Столыпина одна надежда осталась, что рано или поздно подведет Россию к конституционной монархии. Чего еще для России лучшего желать? А потом и до этих революционеров дело дойдет, пересажают глупцов, по каторгам сгноят. А может быть, в качестве оппозиции в Думе сгодятся еще. Так что пока надо помогать и тем и другим. Одним словом, во славу великой России… да поможет нам наш русский, добрый Боженька.
Опозданию поезда, Глеб был отчасти даже рад. Беспокоило Глеба не то, что должен кому-то передать коробку, сообщив при этом дурацкий пароль. Собственно, чем глупее звучит пароль, тем достовернее. Совсем о другом он беспокоился.
О своем приезде он дал телеграмму Полине и теперь казнил себя за это. «Седина в бороду – бес в ребро». Он чувствовал себя стариком. В этом была главная загвоздка. Нет, он довольно регулярно посещал публичные дома, и в этом отношении все было нормально, но тридцать лет разницы, не давали ему покоя. За окном проносились чахлые березки. Он вспомнил, что вот также, много лет назад возвращаясь в Россию с Анной, он восторженно ликовал при виде этих берез. Сейчас же, он смотрел на них почти с отвращением.
Напридумывал себе, за границей, что еще может что-то в личной жизни наладиться, что-то переменится, и он снова почувствует вкус этой жизни. Но вот же нет – не чувствует ничего, кроме нарастающей досады.
[justify]Привыкший жить на колесах, что он может дать молодой женщине? Женщине нужен дом, уют, семья. Ничего из этого он просто не способен дать. Не может он пожертвовать собственной свободой. Не может и точка. И даже думать на эту тему не стоит.
