С самого утра, захватив с собой завтрак, Глеб бродил без цели, то, что называется, «куда глаза глядят». Любовался осенней расцветкой кустов и деревьев, долго лазил по малиннику в поисках ягод. Поздновато для ягод, да и деревенские опередили, ничего не нашел. Ближе к полудню вышел к Волге и почти сразу же заметил сидящую на берегу Соню. Она держала на коленях книгу и мечтательно смотрела куда-то за реку.
Постарался подойти тихо и неприметно.
- Здравствуй, Соня.
Это приветствие прозвучало так неожиданно, что Соня, сильно вздрогнула и отшатнулась.
- Папа, ну, нельзя же так!
- Испугал тебя? Ну, извини. – Глеб сел на траву рядом с дочерью и потянулся за книгой – Что читаем? «Орлеанская Дева». Занятное чтение.
Сказал и вдруг сам удивился собственным словам. Что-то до боли знакомое прозвучало… нет, не в словах, в интонации, с которой они были произнесены. Это надо же, больше сорока лет прошло, а всплыло воспоминание - другой такой же день на берегу Волги и молодой человек в ослепительно белой одежде. И книжка «Орлеанская дева». И береза. И гроза.
Глеб вскочил и стал озираться вокруг.
«Где-то здесь была эта береза. Старая, сожженная молнией береза. Ну, конечно, прошло столько лет… Но, нет, вот же, это самое место. А вот и пень трухлявый. Все, что осталось от дерева. А вокруг пня, три березы новых, и уже большущих… Вот так! Одно умирает, а взамен три новых жизни»…
- Папа, папа, ты меня слышишь? Остановись, хватит бегать между трех берез. Что с тобой?
- Сонечка, милая моя, Сонечка! Ты не представляешь, что мне сейчас вспомнилось. Вот это самое место, только более сорока лет назад. Я тогда намного моложе тебя теперешней был.
- Ну, и что в этом особенного?
- Понимаешь, девочка моя. Мне кажется,… кажется, мне… тогда гроза была и молния в дерево ударило, сожгло. И мне кажется, что та молния и меня тоже… тоже, опалила на всю жизнь. Все во мне перевернуло, в ребенке-то. И с того самого дня, я стал чувствовать себя… теперь-то я понимаю, что это совсем не так, но тогда… тогда, я почувствовал, что я Избранный. Для чего? Не знаю, и уж верно не узнаю теперь.
- Папа, каждый человек, если он родился, то уже и Избранный. Мне так кажется. А иначе, зачем он рождается и живет?
- Ах ты, умница моя! Неужели ты это у Марксов вычитала?
- Тебе бы все смеяться. А я сама так считаю. И хочу, если я такая же, как все, Избранная, то должна быть счастлива. И все вокруг должны быть счастливы. И я для этого готова пожертвовать собой, чтобы хоть капельку приблизить всеобщее счастье на Земле – коммунизм. Потому не будет мне счастья, пока вокруг будут сирые и голодные, темные и забитые.
- Все-то в тебе перемешалось…
- Чудной ты папа. Я тебя такого… восторженного, и не знала никогда. И я рада, что мы с тобой, может быть впервые… вот так. Мне давно так много нужно тебе сказать, попросить совета, да все не получалось. Наконец, я хочу помочь тебе разобраться в самом себе… если только ты это мне позволишь. Ты очень сильно сам в себе замкнут и, мне кажется, чудовищно одинок. Вот и Полина так считает.
- Полина? Вы разговаривали обо мне? Это ужасно!!!
- Да, что же в этом ужасного? Она любит тебя бесконечно, а ты…
- Сонечка, ради всего святого, не нужно об этом. Я не хочу доставлять ей страдания. Она молода, а я…
- Ты самый молодой отец на свете! Вот она сегодня вечером приедет, и вы обязательно должны объясниться. Боже мой, у меня будет, наконец, мачеха. Ну, пожалуйста, сделай это для меня. Я же знаю, что в душе ты тоже любишь ее. Вы оба, прямо как дети!
На другом берегу глухо заворчало.
- Господи, что же это мы! Пора домой собираться. Видишь, какая туча с того берега надвигается - быть грозе. По дороге я расскажу тебе, как она играла в концерте. За одно только это, за ее музыку, за преклонение перед тобой, за… ты должен, ты просто обязан сделать ей предложение. Слышишь? Ты меня слышишь, или опять в свои воспоминания ушел? Вернись.
- Да-да… тогда точно такая же туча находила. Точно, такая. А Он меня спас от молнии. Дал мне жизни…
- Кто, папа?
- Ангел. Ангел жизни.
- Пойдем скорее, по дороге расскажешь.
Полина приехала с нехорошими новостями. Ни о каком «объяснении» не могло быть и речи. И Глеб внутренне этому обрадовался. Все разговоры были только об убийстве Петра Аркадьевича Столыпина. Глеб на его правление возлагал особые надежды. И вот теперь все это рушилось.
Весь вечер Глеб суетился. То собирался тотчас же возвращаться в Петербург, то начинал писать письмо Спиридовичу, министру внутренних дел. Испортил несколько листов бумаги, пока не бросил это занятие. Почему-то подумал, что к гибели Столыпина Спиридович наверняка руку приложил.
Снова, теперь уже на ночь, глядя, принялся собираться в дорогу. И на все немые вопросы Полины и дочери отвечал, глядя куда-то в сторону – «Надо, мол, переговорить с Бадмаевым и Манташевым, насчет акционерного общества по строительству железных дорог в Монголии, организовать акционерное общество по сбыту швейных машин «Зингер», и еще куча разных дел накопилась… Да и после Столыпина на западе изменения в политике последуют, надо бы упредить… одним словом дела, дела, дела…
Наконец, все же было решено, что рано утром они с Полиной, в ее коляске, едут в Нижний Новгород, а там поезд, а там… «дела, дела, дела». Соня даже обрадовалась, что за четыре-то часа в пути Полина сумеет каким-нибудь образом его «уломать». И долго с ней шушукались по этому поводу.
Ночью Глеб пришел в спальню к Соне, осторожно разбудил ее, и они долго, до самого рассвета, говорили об эмиграции. Кажется, все решили и обо всем договорились. К ноябрю Соня уедет в Грецию. Поедет через Тифлис, Поти, дальше морем. Глеб обещал все устроить в лучшем виде.
Выехали рано утром. Отдохнувшая за ночь лошадка, бежала резво. Добротная, на резиновом ходу и рессорах, коляска не трясла. Утро было ясное, небо чистое, какое бывает именно ранней осенью в средней полосе России.
После бессонной ночи, Глеб тут же стал «клевать носом» и все благие намерения Полины на длинное объяснение, пошли прахом. Сначала она слегка расстроилась, но, поразмыслив немного, ловко пристроилась на плече Глеба и тоже уснула. Выбившийся из-под ее шляпки локон постоянно щекотал щеку Глебу. Сквозь сон Глеб жадно вдыхал запахи – духов и еще чего-то… женского от Полины, кожаной сбруи, терпкого лошадиного пота, высохшего сена стогов…
Вдыхал и улыбался во сне.
Вчерашняя гроза, грозившая устроить очередной всемирный потоп, так и не разразилась – пронеслась, погрохотала стороной…
И все же, короткое, но бурное «объяснение» состоялось! Поезд приходил после полудня, и у Глеба с Полиной оказалось достаточно времени, чтобы, наконец, объясниться.
И ЭТО случилось в довольно приличном номере гостиницы «Аврора», на Нижневолжской набережной, в виду Нижегородского Кремля.
Любовниками они оказались довольно неумелыми, что для Полины вполне простительно, а вот Глебу с его-то жизненным опытом…
Главное, что все разрешилось самым естественным образом к общему удовольствию. Проводы на вокзале были тоже впечатляющие. Полину в Нижнем уже узнавали… и эти слезы, эти поцелую, эти клятвы наблюдала, казалось, половина города. Нисколько можно не сомневаться, что вторая половина узнала об этом в тот же день и громко сетовала на судьбу, которая не позволила им находиться в тот трогательный миг прощания на вокзале. Впрочем, на следующий день это было всеми тщательно забыто. На следующий день Полина уехала дальше, в Екатеринбург.
Отдельного купе в поезде не оказалось, и попутчиками Глеба стали два бурята. По-русски они изъяснялись неважно, так что общение ограничилось «шляпным» знакомством. Далее, они на Глеба не обращали никакого внимания, лопотали между собой, спать легли рано, еще и вечер не наступил…
И уже поздно вечером. Глеб курил в коридоре.
- Без обид, надеюсь?
«Явился, не запылился». Явился и зашагал вместе с Глебом по коридору, из конца в конец. Из конца в конец.
- Ты меня в последний раз так неожиданно… «размножил». Я так понял, что за «маскарад»… и прочее. Но я на тебя не в обиде. Нисколько! А то, что долго не появлялся, ну так, сам понимать должен, нужды не было.
- Да и теперь ты не очень-то нужен.
- Ну, да? Я ведь только затем, чтобы, так сказать, наконец-то поздравить с новым «союзом двух сердец». Можно и в вагон-ресторан пройти, вспрыснуть это знаменательное событие. А там, за рюмочкой и поболтаем по душам. У меня сегодня отличное настроение, так что компания у нас будет…
А я тебе про Столыпина доложу, да про его убийцу Богрова. Как было, до, во время и будет весьма скоро. А скоро… чересчур скоро его быстро осудят и повесят. Чтобы уж совсем концы в воду. Правильно, что министру не написал – хорош бы был – писать главному организатору…
- Хорошо, пойдем в ресторан. Только прошу, о нас с Полиной ни полслова.
- Как скажешь. Только один вопрос – сердечко такие амурные дела еще выдерживает?
- Думал, будет хуже.
- Это ничего. Это все ничего. Здоровьем ты не обижен, а встречи ваши совсем не так часты будут. Сам посуди – у нее гастроли, поездки, да и ты на одном месте не сидишь. Будто шило у твоей задницы, пардон, пристроено.
- Мы же договорились, о нас с Полиной…
- Больше… ни-ни и ни гу-гу! Хм-м, долго же ты «тетиву натягивал»… занятно.
***
31 октября 1953 г.
Караганда. Управления Степлага.
- Заключенный Фадеев, номер 57362, статья 58-я, прибыл.
Надо же, полковник Загреба собственной персоной. Портупея еле сходится на животе, на шее складки в три этажа. Озабочен… нет, скорее всего, растерян. Еле вылез из-за стола. Стоя уже, навалясь животом на массивный стол, долго перебирал бумаги, лежащие перед ним. Наконец, из пачки выудил одну.
[justify]- Значит так. Фадеев Глеб Павлович… год рождения 1914. – Быстро взглянул на Глеба и тут же отвел глаза - Вы попадаете
