Это было вчера. Сегодня же утром, когда весь работающий народ коммуналки, в количестве двенадцати человек благополучно отбыли по месту своей работы, новый жилец притащил раскладушку, старый стул, венской работы и еще один чемодан. Из чемодана, достал нехитрые инструменты: Молоток, скарпель, нож-тесак. В чемодане также находились пять самых обычных красных кирпича. И больше ничего в этом втором чемодане не было.
Справа от двери, в капитальной стене, в нужном месте, тесаком жилец стал не спеша отдирать старенькие, в лиловый мелкий цветочек, обои. По этим слоем обнаружились, голубые с разводами. Дальше шли серебристые с геральдическими лилиями. Под ними, штофные, темно-вишневые обои, и еще какие-то, неопределенной расцветки. Наконец, вылезли на свет зеленоватые, под которыми новостями журнала «Нива» за март 1914 года обозначилась бумага, наклеенная на штукатурку. На эту операцию ушло полчаса.
Дальше пришлось поработать молотком, заранее обмотанным тряпицей, чтобы не так слышно было удара. Долго стучать не пришлось – довольно большой слой штукатурки сам собой стал отваливаться. Пришлось придержать его, чтобы он не рухнул на пол. А дальше…
- Господин Корейко за работой? - От неожиданности, Глеб чуть не выронил молоток. - Как всегда не вовремя? Извини.
- Очень вовремя. Один я не смогу. Кладка осела, сорок шесть лет прошло, помощь не помешает.
- Вот уж, уволь. В этом я тебе не помощник.
- Тогда убирайся, откуда пришел. Пока я по зоне проходил, да потом еще пять лет мыкался, тебе никакого дела до меня не было. А теперь я и сам с усам.
- Оно конечно и так, но кто тебя надоумил в четырнадцатом капиталы в золотые кирпичи закатывать? Молчишь? То-то. Так что ты уж сам. Я права не имею свои руки о материальные ценности, пачкать.
- Тогда чего приперся?
- Да… огрубел ты, смотрю… «Ужасный век…», ну да ладно, отвечу – как всегда, любопытство. Наблюдал я за тобой, как ты золотые «кирпичики» по жизни транжиришь. Вот, последние остались. На два пудика, поди, потянет. А было поболе…
- Тебе-то что?
- Вопрос нескромный – как потратить изволите, Глеб Павлович… или как вас теперь величают?
- Иваном Васильевичем Грозновым.
- Сам придумал? Не оригинально. Больше скажу – банально и пошло.
- Ну… что получилось. За три года привык.
- И с какого же мы теперь года рождения… по документам?
- С двадцать восьмого.
- Липа?
- Жизнь кое-чему научила. Ксива самая, что ни на есть, подлинная. Органами выдано.
- Пока не очень соответствуют, но лет на двадцать хватит. Если только не натворишь чего…
- На этот случай еще есть паспорт на имя Катунского Александра Яковлевича. На всякие… дела.
- Вот это я понимаю. Хвалю. Все финансовые дела можно решать. В синагогу ходить не надо. И какие же у нас теперь «гешефты»? Кроме покупки и расселения этой квартиры, разумеется? Наличие такой собственности наводит на подозрение о нетрудовых доходах. И на кой она тебе сдалась, эта квартира? Благотворительностью решил заняться? Или меценатством? А что, дворник-меценат! Клево!
- Это как?
- А еще десять лет сидел. Должен бы знать. Это означает, здорово.
- Я с уголовниками не сидел, я на химии был.
- Это меняет дело. Ну и куда ты свои бабки пристроить собираешься
- На благое все… сыну Фадеева, например. Потом еще…
- Ну, это святое. А чувиху себе еще не приглядел? По-моему, уже пора. Можно на энное время под теплый бочок…
- Я и не думал, что ты на пошлости падок. Попробую доходчиво объяснить. Эта квартира, как и весь дом, моя. Если ты помнишь, я Шехтелю заказывал.
- Именно поэтому ты второй раз покупаешь часть этого дома?
- Да. И я хочу здесь сделать все, как было. И жить здесь. Понял? Есть, конечно, определенные сложности, но вот за эти «кирпичи» все можно уладить. Социализм в отдельно взятой стране, может быть как-нибудь и построится, но денег пока никто не отменял. Вот, видишь, теперь новые ассигнации пошли.
- А дальше?
- Дальше? - Глеб достал сигарету, долго чиркал спичками. - Дальше есть счета в Швейцарском, Лондонском, Нью-Йоркском банках. Даже в Сингапуре…
- Пока «железная стена», тебе туда заказано. Что с одним паспортом, что с другим.
- А я не очень спешу. Мне здесь неплохо, как видишь. Вот только работать пришлось, чтобы за тунеядство из Москвы не выселили.
- Дворником…
- И что? Меня зона не сломала, а махать метлой не западло нам.
- М-да, для интеллигентного человека и эта скоро станет дефицитной профессией.
- Может быть. Я всегда угадываю нарастающие тенденции развития…
- Не забудь, с моей помощью. Ладно, благодетельствуй, кому хочешь и как хочешь, трать сей презренный металл. Только скажу, пока никому еще деньги не приносили счастья. И тебе тоже.
- Поэтому я от них и избавляюсь.
- Чуть было не забыл – ты вот чего… сегодня еще не поздно. Сходи в ГУМ, телевизор купи, самый лучший.
- Почему именно сегодня? Мне еще нужно по золотишку с барыгой одним…
- Завтра в космос человека запустят. Лейтенанта молодого, Гагарина. По телевизору показывать станут.
- Да ты же и так можешь… наблюдать вблизи, воочию.
- Да так неинтересно. Очень хочется в телевизоре увидеть. Технический прогресс, все же…
- Купить, конечно же, можно. Время есть. Но…
- Но… это что?
- Если ты не хочешь мне помогать «кирпичи» из стены выковыривать, то на крышу тебе все равно придется вместе со мной лезть.
- Это еще зачем?
- Антенну поможешь мне устанавливать… технический прогресс, понимаешь.
- Да ну, тебя! Я тогда на Байконур лучше отправлюсь наблюдать.
***
7 сентября 1914 г. Петербург. В доме Полины.
Долго не наступает рассвет. И виновата в этом не осень, на город с моря наполз серый туман, сквозь который свету фонарей пробиться совсем непросто. А по Невскому бесконечные, серые странные тени и мерный, тяжелый шаг. За шеренгой шеренга, за строем строй…
Стекло оконное запотело, местами «слезами» исходит. А за ним, внизу и справа, от вокзала из тумана плотного папахи серые, черные штыки. Мимо… мимо… мимо. В такой же серый туман слева пропадают. И вот уже больше часа так. Страшно… страшно… страшно.
- Милая моя, иди, ложись ко мне скорей. Замерзнешь.
- Глеб, это на фронт колонна?
- Это на пир Молоха идут… обратно придут немногие…
- Да…
Ночь - как века, и томный трепет,
И страстный бред,
Уст о блаженно-странном лепет,
В окне - старинный, слабый свет.
Несбыточные уверенья,
Нет, не слова -
То, что теряет всё значенье,
Забрезжит бледный день едва...
Тогда - во взгляде глаз усталом -
Твоя в нем ложь!
Тогда мой рот извивом алым
На твой таинственно похож!
- Хорошо. Это твои стихи?
- Ну, что ты милый. Я и двух строчек сложить не умею. Это стихи одного молодого, очень красивого юноши. В прошлом году он мне их подарил. Ты не ревнуешь?
- Я горжусь тобой. Ты такая необыкновенная… тебе посвящают стихи. А я… я, только себя могу, да и то так редко.
- Молчи, милый. Я иду к тебе. Согрей меня, я закоченела. Еще не утро. У нас еще целых двадцать часов…
- Послушай, Поленька, милая моя. Может мне все бросить, ездить с тобой по гастролям, и будут у тебя приличные гостиницы. А я буду драться на дуэлях со всеми твоими обожателями. И выкупать все непроданные билеты…
- Глеб, ты с ума сошел! Ты разоришься, а я буду играть на пустые залы.
- Не подумал…
- Глебушка, не надо продолжать. Мы с тобой хорошо знаем, что ты не бросишь свои финансовые махинации, а я не смогу жить без концертов, без музыки, без аплодисментов, без цветов…
- Любимая, ты же видишь, началась война. Какие могут быть сейчас концерты? Когда говорят пушки…
- Но война скоро кончится. Через два-три месяца мы разобьем Кайзера и тогда снова…
- Боюсь, что эта война кончится для России катастрофой. Я… разумеется, из самых патриотических соображений, уже почти все свои дела свернул, все активы перевел в…
- Милый, я в этом ничего не смыслю. Как ты в моих бемолях и бекарах. Я знаю, что ты всегда поступаешь правильно. Если хочешь, продай и мой дом, в нем так холодно и пусто. Брат… о, господи, я должна была вчера проводить Вольдемара на фронт… я подлая. Я забыла, я была с тобой. Я себе не прощу – все, немедленно бросаю концерты и иду в сестры милосердия.
- Это весьма патриотично, но не практично. Твой антрепренер прав, тебе нужно ехать в Америку, минимум на полгода, а лучше на год. Клянусь, что, как только закончу свои дела здесь и в Москве, заеду к Софье на Кипр, а потом, к тебе, в Америку.
- После «Титаника», я боюсь морских путешествий.
- У тебя все будет хорошо. Господи, какие у тебя холодные ноги!..
***
31 декабря 1914 г. Москва.
Из дневника Глеба Фатюнина.
Несколько часов до Нового года. Может быть, впервые мне не хочется в этот праздник никуда идти. Все свои дела в Москве я закончил, все распродал, все распределил, что мог, спрятал до лучших времен. И впервые почувствовал, что значит быть одиноким. Прежде я радовался, когда случались минуты одиночества, но теперь… я, верно, старею. Где-то теперь мои дорогие Полина и Сонечка. Тоскливо мне без них, хоть волком вой. Даже этому «прилетанцу» был бы рад. Но и он не появляется…
[justify][i]Сегодня, не по-зимнему тепло. С крыш целый день капало, только к вечеру прихватило. Слякотно на улице. На Чистых прудах молодежь катается на коньках. Если сесть возле окна, сбоку, прислоняясь головой к стене, можно
