Хроники деревни "Кречеты"

вступить в ваше Товарищество. Хотим свой дом построить. С родителями конечно совсем неплохо, но…

Пелагея Никифоровна хмыкнула - Но свое-то хозяйство… это… свое хозяйство… правильно?

- Палашка, погодь… дай сказать. То, что надумали, это хорошо. Тут я вам помощник. Пишите заявление и считайте, что уже вступили. Тока как же быть с вашей работой?

- Матвей Иванович, это все просто – вклинилась Наталья, - мы сможем к осени машину купить… подержанную немного, но на ходу. А зимой по сугробам на квадроцикле. Так нам отсюда полчаса и на работе. И еще… пусть Сергей скажет.

- Дядька Матвей, я бетономешалку привезу, раствор мешать, вот, батя на прокат дал. С Даниловским карьером договорюсь по песку. И еще смогу привозить цемент и другие материалы для часовни. В свои выходные, конечно. Можете на нас рассчитывать

- Ой, да ребятишки! Ай да молодцы! Узнаю своего брательника, спасибо ему.Вот за вас, да за ваших родителей, я,пожалуй, стопку все же выпью…

Пелагея даже облегченно выдохнула



После обеда все снова сошлись на «стройплощадке». Ждали отца Михаила. Нарядные бабы, каждая с узелком или корзинкой с подношением батюшке, притащили с собой и пару внучат совсем маленьких и писклявых. Бабы стояли и судачили своим кружком, а мужики поодаль дымили как паровозы.Михаил не заставил себя долго ждать, скоро подъехал на «Ниве». С ним его сынишка, малец лет семи. Вслед за его машиной от деревни прибежали любопытные – пара коз, теленок и несколько собак. Прибежали и встали в один ряд. Матвей подумал - «еще не хватает кур да гусей, для полного парада»…

Отец Михаил возглавил приход в Будановке лет пять назад. Молодой, около сорока лет, с реденькой бородой и сильной плешью на затылке. Росту среднего и средней же упитанности.

Как только он вышел из машины, бабы ринулись было к нему под благословение, но он их остановил

- Милые мои, погодьте. Все в свое время. Я даже еще в мирской одежке. Дайте оглядеться - подошел к фундаменту, одобрительно покачал головой, потом оглянулся вокруг, вздохнул полной грудью – Господи, какая же благодать! Лепота! Ширь-то какая. И кому же пришло в голову именно на этом месте часовню поставить?

К нему подошел Матвей, зачем-то снял фуражку и стал крутить ее в руках

- Так, по осени еще вон со второго этажа того дома увидел эту картину природы и захотелось мне вдруг…

Отец Михаил пожал ему руку

- Желание твое понятно, лучшего места трудно и придумать. – И вдруг спросил – Крещеный ли? Почему в церкви я тебя ни разу не видел? Я почти всех прихожан чуть ли не всех по именам помню…

- Матвей я. Наверно, крещеный в младенчестве. А так… все в делах мирских да в заботах… некогда.

- Ладно – улыбнулся широко – поставишь часовню, после поговорим.

Отец Михаил пошел к своей машине. Сынок помог ему облачиться. Потом достал крапильную чашу, налил из бутыли в нее воды. Достал крапило и кадило. В кадило насыпал ладан и поджег. Батюшка взял в руку крапило, и стал ходить вокруг будущего фундамента, читая молитву. Сынок его шел рядом,в одной руке держал чашу со святой водой, другой махал кадилом, при этом успевал корчить рожи и показывать язык козам. Батюшка заметил это и, не прерывая молитвы и орошение площадки крапилом, отвесил ему подзатыльник. Бабы только поджали губы и, крестясь, тоже начали что-то нашептывать. Краем глаза Матвей заметил, что кто-то из мужиков тоже крестится и кланяются, на что Матвей с плохо скрываемой иронией про себя подумал - «Ну, что с них взять… бабы.Мне-то всего этого не нужно. Я-то знаю, что Бог во всем, и во мне тоже. Бог это Красота и Любовь… как сказал Христофорыч. А я с ним согласен на все сто».

Наконец, отец Михаил закончил свой ритуал. Бабы по одной стали подходить для благословения, целовали крест и руку, а его малец собирал узелки с корзинками и относил их в машину.

Матвей с удовлетворением заметил, что меж баб не было ни Любовь Михайловны, ни Раисы Максимовны. Но тут же,уже с удивлением заметил, что Трофим Васильевич и дед Саныч по прозвищу Тихий, тоже подошли к благословению.

Когда отец Михаил закончил благословлять, то подозвал к себе Матвея.

- Вижу, Матвей, что ты далек от церковности, но позволь мне тебя и в твоем лице всех твоих строителей, всех, кто будет помогать в этом благом деле, благословить. - Осенил его трижды крестом…

А Матвей вдруг почувствовал к нему симпатию, а в уме мелькнуло «Вишь вот, у каждого своя работа».В слух же произнес

– Благодарю, отец Михаил – и как-то неловко протянул сильно помятую тысячную купюру – на Храм Божий примите…

- И тебя благодарю. И жду хоть по большим праздникам в церковь.

Матвей же подумал - «Меня в церковь… ну, это вряд ли, как сказал бы товарищ Сухов».

Уже садясь в машину, отец Михаил махнул рукой

- Когда поставите часовню, зовите освящать. А что нужно для утвари часовни, привезу.

На том и расстались.А Матвей глянул в сторону дома Лукьянишны, увидел Христофорыча стоящего на балкончике второго этажа, рисующего очередной свой «шедевр».



Прошел месяц. На стройплощадке появились все нужные материалы, паллеты с кирпичом и цементом, гора песка, бетономешалка, доски для лесов…

Каменщик в деревне был один, Иван Александрович по прозвищу Тихий, или просто Саныч. Прозвали его так за то, что мог вообще не разговаривать, а только кивать да усмехаться. На все же вопросы за него всегда отвечала его жена Надежда Марковна, дородная баба смешливая и сильно болтливая.

Саныч же - старичок-сморчок, маленького росточка, щуплый с редкой сединой на голове и курносым маленьким носом. Но в деревне его шибко уважали,все печи в деревне были его руками деланы.

И еще была у него одна причуда. Закончив очередную печь, предлагал хозяину подняться к трубе и выпить сто грамм, иначе, мол, дымить шибко будет печь. И действительно, пробовали затопить печь без подъема на крышу, печь дымила, да и только. Но стоило подняться к трубе хозяину дома и принять сто грамм, как в трубе начинался гул от тяги и дым шел, как ему и полагается. Как он проделывал этот «фокус», неизвестно – секрет мастера. Пробовали мужики его напоить да разговорить, выведать этот самый секрет, да только ничего не вышло – чем больше он пил, тем больше «бычился» и так до полной отключки.

Сегодня с утра решили начать кладку. Санычу пришли помогать подсобниками три мужика. Само собой Матвей, Трофим и… Христофорыч в качестве наблюдателя.Замесили раствор.

Саныч долго и внимательно рассматривал чертежи. Потом почесал затылок, взял в руки мастерок, молоток каменщика и отвес, встал посреди площадки и вдруг воздел эти свои инструменты к небу

- Господи, слава тебе! Услышь раба свово Ивана да благослови на труд во имя Своя! Да нерушимой будет воля Твоя в сем будущем творении!

Такого обилия слов от Тихого Саныча, никто никогда не слыхивал. Потом Саныч достал из кармана серебряную монету, похоже,еще царскую, положил под юго-восточный угол часовни, накрыл кирпичом. Протянул от угла бечевку до следующего восточного угла и тоже положил кирпич.

- Раствор… - коротко приказал Саныч. И кладка часовни началась. Других слов кроме коротких команд до окончания строительства никто от него больше не услышал.

Процесс пошел. До обеда было уже выложено два ряда в основании часовни. Трофим ушел, как он сказал, кумекать над рамами для двух оконцев и коробкой для проема двери. Христофорыч отправился по своим делам. После обеда подсобником остался Матвей. В другие дни, подсобники постоянно менялись, но Матвей старался каждый день бывать на строительстве.

Забегая вперед, скажу, к Пасхе, а она пришлась на последний воскресный день апреля, стены часовенки были возведены уже под крышу.

А накануне Вербного Воскресения на сельсовете появилось красочное объявление

«Завтра в 9 часов утра состоится торжественное открытие художественной выставки произведений, художника Долгова Дмитрия Христофорыча. Вход свободный»

К девяти часам следующего дня на крыльце уже стояли: Раиса Максимовна, Анна Анисимовна, Матвей Иванович и сам Христофорыч. Решали, стоит ли натягивать красную ленту, чтобы потом ее торжественно разрезать. Но Христофорыч, нервно мерящий широкими шагами фасад сельсовета, на это только махнул рукой

- Лишнее это. Демократичнее надо, ну, без этого… и… без лишних слов, ни к чему.

А Раиса Максимовна улыбнулась и участливо сказала

- Дмитрий Христофорыч, да не волнуйтесь вы так. Думаю, что не первую же свою выставку открываете…

- Выставку в деревне первую. Волнуюсь потому, что все, что здесь представлено, очень хорошо известно всем селянам, каждый день своими глазами видят эту… натуру.

Наплыва зрителей что-то не наблюдалось. Наконец, Матвей догадался

- Елы-палы… надо было часам к двенадцати созывать народ. Из Будановки наши богомольцы после всеношной, или как там это зовется, тока к шести утра пришли. Чай утомились. Попозжа повалят. Верно, говорю.

И точно. К полудню потянулись бабки нарядные, многие с веточками вербы. Мужики сапоги до блеска начистили, пиджаки надели и даже кое-кто «по городскому» галстук нацепил. Перед входом цигарки да сигареты свои затушили, бороды пригладили…

Одним словом, набилось порядочно народу.

В зале все скамейки сдвинуты, освободив пространство. По стенам висят картины в несколько рядов, чуть не до потолка.

Долго в полной тишине, слышно только шарканье ног, «зрители» переходили от картины к картине. Пока, наконец, кто-то из баб воскликнул

- Батюшки, это я штоль?А я ишо ничего, ишо можно деда свого бросить да молоденького завлечь…

- Ага, а твой дед-то в портрете тож кращий молодец, от тебя не отстанет.

И понеслось… Пошли разговоры с шутками да прибаутками. Каждый, чей портрет здесь висел, старался стать рядышком, чтобы услышать «о похожести изображения с оригиналом»… Только и слышно было тут и там «Ну, прям как живой»…

У Христофорыча, до той поры стоящий у окна и теребящий свою бородку, отлегло, «приняли, значит…»

Помалу успокоились и вдруг обратили внимание на Любовь Михайловну, тихо плачущую возле портрета «Лесовика» Николая Васильевича.

- Любань, ну ты чего? – Вера Марковна подошла и обняла ее за плечи – сколь лет прошло…

На портрете сидел у открытой печки, «Лесовик». И не важно, что он был в выцветшей тельняшке, все равно это был «Дух Леса».Подсвеченные огнем из печи, лицо и глаза на портрете излучали столько печали, доброты и любви, что невольно заставляли волновали сердца зрителей.

Неизвестно сколько бы стояли все, молча у этого портрета, да только вдруг в дверях показался сам «Лесовик»Николай в привычном для всех одеянии, в ватнике да в кирзачах. Зашел и сразу пошел к своему портрету.Все расступились.

Николай подошел к картине, придирчиво ее осмотрел, чуть не уткнувшись носом. Потом повернулся к заплаканной Любовь Михайловне, ласково улыбнулся

- Михайловна… Люба… это всего лишь портрет. Будем жить дальше, да? - нашел глазами Матвея – Иваныч, я там доски привез дубовые для крыши да для луковки, распорядись.

Потом подошел к Хрестофорычу

- Что могу сказать… молодца, неплохой портрет. Закончишь с часовней, дай знать, помнишь уговор, на заимку поведу, как обещал.

Уже темнело, когда действительный Член-корреспондент Академии Художеств России