Уже подъезжая к дому, Наташа все крутила головой, пытаясь понять, с какой же точки был сделан «снимок» дома, но, увидев дом, выкинула эту глупость из головы, потому как это теперь не имело никакого значения.
Сколько же она здесь не была? Никак не меньше трех… нет, пяти лет. Действительно, перголы – всегда занимавшей двор от крыльца до калитки, сплошь заросшей виноградом – нет. Просто нет, и все.
На крылечке, в плетеном кресле сидит бабушка Оля и тихо улыбается, глядя как мягко, стараясь не пылись, подкатывает к дому машина. Как, чуть не на ходу выскакивает из нее Наташка и долго «сражается» с просевшей калиткой. Как за ней следом, по скрипящим уже лет двадцать ступенькам, поднимается молодой человек… страшно знакомый. И совершенно непонятно, откуда она его… но то, что видела… лет семьдесят назад, а может и больше - наваждение какое-то…
- Внученька моя, Ташенька моя! Приехала моя ненаглядная. Я со вчерашнего дня сижу здесь и слышу, как ты и… твой муж, наверно, едете. Сколько же я тебя не видела? Ну, вот и хорошо, ну, вот теперь и помирать можно.
- Бабуленька, как же помирать, ты же у меня одна осталась, поживем еще.
И уже за столом, поздним вечером.
- Таша, внученька, принеси-ка мне укладку. Ту, что под кроватью. Только протри сперва, чай запылилась – лет десять в нее не заглядывала.
Содержимое любого стариковского «хранилища» всегда вызывает большой интерес и любопытство, поскольку говорит о своем хозяине гораздо больше, чем морщины на лице, говорит о времени, стремительно переливающемся из ниоткуда в никуда, и каким-то непостижимым образом вдруг, упрятанном в шкатулочке, ларчике или сундучке. Даже Илья, внешне всегда очень сдержанный эмоционально и тот… «проникнулся».
И было от чего. Из небольшой укладки красного дерева с окованными уголками и изящным замочком стали доставаться извечные «драгоценности» в виде писем пожелтевших, театральных программок, вырезок из журналов и… конечно, старых фотографий от начала века.
- Вот, нашла. Эту фотографию и ты, Ташка не видела. Это твой прадед… с другом своим. На друга посмотри, а теперь на Илью.
С фотографии смотрел, чуть выпучив глаза, Илья. Тот, который стоял… в парадной военной форме подпоручика царской армии, опираясь на эфес офицерской сабли. На оборотной стороне карточки почти совсем выцветшая надпись красивым, с завитушками подчерком – «Год десятый нового века. Вся жизнь впереди и много света».
- Отец мой. Я его совсем не помню. А мать с другом его, Шумиловым Александром Сергеевичем, как говорят, «ветром революции…». Росла-то у тетки в этом селе, здесь все мои похоронены, кроме матери. Ты, Илья, случаем не из рода Шумиловых?
- Нет, Ольга Александровна, Соломины мы. Сибиряки.
- Как все в этом мире круто замешано. Шумиловых род древний, с Блоками, да Гольдбергами… и с другой стороны, Гиреевы да Улсумовы. Гремучая смесь. Теперь вот, Соломины, похоже, казацкого племени. Жаль вот только, что правнуков не дождусь…
- Бабуль, что ты все о грустном… Может, и дождешься, тебе еще до ста лет далеко. А потом…
- Нет, Наташенька, устала я. Да и плохо это очень, когда старики своих детей переживают. Да и пора уж мне в дорогу. Илья Романович, а не угодно ли вам, пойти в опочивальню, вон головушка-то потяжелела. В мансарду поднимайся, там готово уж все, а мне с внучкой пошушукаться надобно.
Вышел Илья на крыльцо, покурил, подышал прохлады ночной, южной, да и поднялся на чердак, такой похожий на светелку в его родном доме, что стал у него комок в горле и зубы сами собой заскрипели. Пахло здесь сушеными фруктами, полынью горькой и…
Так и не понял Илья, чем же еще… провалился в сон и, может быть впервые в жизни, плакал во сне теми слезами, которые облегчают душу и очищают тело.
А внизу уже и свечи горят по углам стола, и образа старинные в киоте осуждающе смотрят из темноты на пестроту стола, сплошь почти покрытого разложенными картами с совершенно непонятными символами.
Через час, стараясь не скрипеть старенькими ступеньками лестницы, поднялась Наташа. Присела осторожно на краешек широкой кровати и долго в почти полной темноте всматривалась в дорогое лицо с упрямой складкой между бровей, но такое еще ребяческое. Разделась и прилегла рядышком, стараясь не потревожить спящего Илью. И долго, еще очень долго слушала давно забытые звуки южной ночи и ровные удары своего сердца, наполненного самыми разными предчувствиями. И не было никаких мыслей…
А под утро не стало Ольги Владимировны. Ушла во сне, спокойно и тихо, как и жила последние лет сорок. Может так и надо отправляться в далекий путь – никого не ставя в известность, не беспокоя и тайно. Потому как смерть и есть великая тайна жизни.
Гонят, гонят, гонят… Сердце уже где-то у горла, и сил никаких бежать. Последний патрон в стволе. Хрена, это для себя, на всякий… Живым не возьмете. Хорошо знакомые дворы. Одного все-таки зацепил – охнул глухо и завалился. Но, блин, сколько вас еще… Лоси молодые, спецназ против одышки почти стариковской… телефон звенит… Ну, Пашенька, давай еще немного, сейчас в этом дворе, за гаражом дыра в заборе бетонном, а дальше направо и... хрена вы меня достанете... телефон звенит… Где, где, где дыра?.. Куда девалась? Сплошная, глухая… все! Хана! Э-э-х!… Неужели конец? Телефон звенит… какой, к черту… телефон…
Вскочил в темноте из кресла, вывалился из сна в спасительную комнату.
- Да…
- Петрович, это Виктор…
- Ну, как?
- Все нормально. Я уже в Москве, остальное при встрече. Саня мне звонил. Завтра к вечеру тоже будет. Где встречаемся?
- Где? Где в последний раз в пробке стояли… напротив пивняк. в 21 час. Понял?
- Нормально. Все, до встречи.
На часах три с четвертью.
Да, давненько мне ничего такого не снилось. «Ужастики». Может с самого детства, в период, можно сказать, созревания и было. А тут еще и эта духотища. Вот, «ящик» забыл выключить, прямо в кресле заснул. Пошел, под душ прохладный залез - полегчало малость. В «Юрезань» заглянул… вот и пива нет. Ну и черт с ним, надо прекращать, да физкультурой заняться, чтобы во сне не догоняли… хе…
Завалился досыпать, да только так и не смог заснуть больше. Все мысли в голове суетятся, в какой-то калейдоскопе складываются и рассыпаются, но постепенно одна, главная, начинает все четче проявляться. Понял. Кажется, все понял! Что же это получается? Значит, за спиной народов, так сказать, и правительств, вы, господа, под ручку ходите, друг перед другом расшаркиваетесь, ссорится ни под каким предлогом не желаете, потому, как это войной пахнет. А для того, чтобы и «лицо сохранить и… задницу не подставить…» - покрутись немного, опер, потанцуй, кадриль, а, чуть, что, так, мы, тебя, же, с потрохами… мол, народная инициатива, снизу, то есть – наказуема, потому без приказа. Хитро и просто как палец. Ну, это мы еще «поглядеть будем». Все правильно пока идет. Своих отправил с Виктором подальше, не к родственникам, и там могут достать, ну тут уж… против лома.
С камушками пора всерьез разобраться, выяснить - на самом деле что-то или очередное… хотя вот ведь и про «посуду летающую» официальная пресса сообщать начала – так может, и здесь что-нибудь, эдакое имеется? Попробуем выяснить. Похоже, Андрей как раз по этому поводу и собирался…
Нехорошо получилось, – не успел. Теперь бы с Ильей не опоздать, прикрыть надо, помочь если возможно.
Ладно, хватит валяться. «Кто рано встает, тому и козырь лишний в колоде…». Попробую этого дедка музейного, Бориса Глебовича, еще до начала работы повстречать, а потом… потом, видать будет. Все. Подъем.
Бориса Глебовича Путилина, владельца всевозможных научных регалий, профессора историко-архивного института удалось перехватить у выхода из метро «Александровский парк». По-стариковски, он тоже оказался «ранней пташкой, так что Павлу Петровичу не пришлось его долго «высматривать». Еще было достаточно прохладно, жара накинется на Москву несколько позже, часа через два. А пока можно тихо и не торопясь пройтись по саду, поговорить о том, о сем. В институте приемные экзамены, но до них есть еще часа два, так что спешить некуда. И в непосредственной близости от кирпичных стен Кремля, Петрович чувствовал себя более спокойно и мог позволить себе немного расслабиться. И потом, какое-то еще время у него есть, после взрывчика в квартире существовала маленькая надежда, что его пока не ищут. Пока…
[justify][font=PTSerif, Georgia,
. 