- Не понял.
- С вашей подачи мы нашего, так сказать, «крота», вычислили, почистили свои ряды. А это уже большое дело. Ну, теперь, слушайте…
Домой пошел пешком, мысли нужно было привести в порядок. «Рашен «Х- файл» какой-то. Фантастикой давно уж не увлекался. А тут на тебе… агент Малдершур или Шурмалдер… так и так матерно звучит. Нет, господа суперпуперсекретных служб, пасите сами свои секреты, а я на такие штучки не гожусь, пацанам сопливым лапшу вешайте. И потом, моя работа меня вполне устраивает. Есть конкретное преступление, задача – как можно быстрее найти конкретного преступника. А здесь что - «пойди туда – не знаю куда»? И в таком же духе… и потом, как же моя команда? Куда я без них? Нет, так не пойдет, да и не хочу я этих… аномальностей».
Утром позвонил и согласился…
Не осталась на назревающую студенческую тусовку по поводу окончания сессии. Сослалась на дикую головную боль, вышла из института и пошла по Варварке. Очень, очень хотелось шаркнуть ногой на выходе, «отряхнуть прах», но в последний момент каблуки пожалела.
«Ну, вот и все. Последний экзамен. Осталось диплом написать. НЕ ХОЧУ! Давай, Наташенька, пройдемся, подумаем, как нам быть дальше. Дома ты просто голову теряешь, попадая в какую-то «невесомость бытия». А вот так… иди и думай. Диплом. От одного только упоминания начинает подташнивать. «Влияние бабизма-ягизма на формирование современной молодежной попсы» или что-нибудь в этом роде. Ладно, что-нибудь придумаешь более или менее непротивное. А дальше что? Пойдешь обивать пороги редакций, слава Богу, развелось их… Что тебе светит? В лучшем случае, бульварная газетенка. Будешь сочинять «жареный» материал, не выходя из редакции. И все. Ну, быть может, репортажи с места событий. Ты этого хотела, когда поступала? Хотелось помотаться по стране, по миру. Находить удивительное и прекрасное, и творить. Нести людям Слово. А как? Как нести его? Вот, я даже про себя, произношу – «родной» – и тут же начинаю чувствовать, как заполняет меня… даже не восторг, а что-то… и восторг в том числе. И если я начну это «что-то» объяснять, то на это уйдет столько других, не менее важных слов, которые в свою очередь… каким-то образом тоже надо объяснить и наполнить… и так до бесконечности. А на самом деле только одно слово, о котором я подумала. Написанное же, прочтенное другим, оно почти наверняка будет наполнено другими ассоциациями. И как тогда быть. «Родной». А сколько у него еще оттенков, нюансов, синонимов. Мама, мамочка, мамуля, если ты только слышишь, я так счастлива… я так. Я помню, я все помню… «Если только почувствуешь, что хочешь благодарить каждое утро за еще один день жизни, в которой есть он. Если захочешь непременно от него ребеночка, если будет хотеться плакать от умиления, стирая носки, только потому, что это его носки и… еще много, много самых разных, на первый взгляд совершенно обыденных вещей». Когда только от одного прикосновения руки, мир из черно-белого становится таким красочным и каждая невзрачная вещичка наполняется вдруг смыслом и… Мамочка, Боже, Боже мой, как я… Какой, к черту институт! Даже если бы была совсем неграмотной и расписывалась крестиком, то и тогда за каждый прожитый рядом день, и никакие слова здесь… и… хочу ребеночка, хочу сыночка. Даже если ничего дальше, то будет ребенок, похожий… и будет жизнь. А так и не нужно ничего совсем. Его скоро не будет, я знаю это, чувствую. И тогда… Стоп, подруга! Натка, тебя опять понесло… Кропоткинская. Вот Храм Спасителя. Хоть мысленно лоб перекрести. Спасибо, Господи, за 42-й день… и все, и в метро ныряй. Вот и умница. Домой!»
И уже в метро. «Если вдруг, его нет, если так ему нужно, то и меня… просто… и все. Татка, не забудь только, что надо купить из продуктов. Вспоминай и закладывай пальцы, потом будешь разжимать».
Нашла свободное местечко в вагоне, и только села, как неожиданно, вдруг, представила себе, «Слово», как… кубик детский, с картинками и буковками… только этот кубик буквами мелко-мелко весь исписан… и не только стороны, но и весь внутренний объем… тоже весь из букв. И можно начинать читать в любую сторону, с любого места… хоть на плоскости, хоть вглубь. И если все это прочтешь, то… «А еще лучше – взять любую буковку и начинать вытягивать ее из этого кубика… как ниточку шерстяную… и сматывать в клубочек, читая. И клубочек этот будет постоянно расти-расти… и вдруг станет огромным-огромным… как Земля. В Космосе летит планета из шерстяных ниток… и людям на этой планете тепло и мягко живется… одним словом, очень даже комфортно».
От этой внезапной фантазии, вдруг поразившей ее воображение, ей стало так весело, что она не удержалась и рассмеялась в голос. Потом, опомнившись, посмотрела как пассажиры, в совсем не «шерстяном» вагоне, реагирует на это явное проявление «шизофрении в легкой форме». Нет, ничего, явного непонимания не наблюдается, даже напротив, вроде даже светлее стало… или потому, что состав выскочил на метромост над Москвой-рекой. И уже выходя на «Университете» она не удержалась и показала кончик языка маленькому карапузу, что всю дорогу очень внимательно на нее смотрел своими круглыми глазенками. Успела заметить, как он тоже в улыбке раскрыл рот с едва прорезавшимися зубками и довольно потянулся на коленях у матери.
«Хочу такого… и все» - мелькнуло в голове, и она побежала вверх по эскалатору, считая ступеньки, которые хоть на какую-то долю секунды, но все же приближали ее к дому.
Вот с таким настроением, с большим пакетом из универсама она и влетела в подъезд. На ходу быстро открыла почтовый ящик, вытряхнула все его содержимое в свой пакет и успела влететь в закрывающийся уже лифт.
Ильи не было! Но на кухне лежала записка: «Родная моя! Вонючий мусорный контейнер давно увезли. Мне очень нужно было уйти сегодня. Я непременно приду сегодня же, может быть поздно. Поздравляю с окончанием экзаменов! Целую.
Татка, я тебя очень люблю».
Чуть-чуть стало спокойнее, тем не менее, Наташа минут пять просто сидела, безвольно опустив руки между колен. «Неужели, в самом деле… «все качели погорели». Все, больше его ни на одну минуту не оставлю. Понимаю, что это глупо, плохо, нельзя так, но что я могу поделать с собой?».
Потом, решив снова начать ждать, она начала считать минуты… и занялась потихоньку делом. Из прихожей принесла пакет и начала выкладывать продукты на стол. Среди рекламной макулатуры, вдруг, возникло письмо. Адрес был Туапсинский… от бабы Оли. Почерк был незнакомый, и Наташа снова заволновалась.
7.
Холодно, холодно, холодно. Какое холодное лето. Солнце остывшим кружком висит над Токмаком, а вокруг утренняя выбеленная синева неба. С запада, почти цепляясь за одинокую часовенку на лысой сопке, одна за другой набегают одинокие свинцовые тучи, хлещут не то градом, не то снежной крупой по заспанным и продрогшим улочкам Красноярска и бегут дальше через Енисей. И тогда вода вскипает под ними седыми полосами. На правом берегу тучи, пытаясь взобраться на сопку покрытую тайгой, расползаются и размывают видимые границы неба и земли.
Холодно, холодно. Всю ночь гудел в пьяном угаре ресторан в первом этаже привокзальной гостиницы. Да и теперь, в седьмом часу утра, в который уже раз, густой бас по церковному гудит – «Так за царя, за Родину, за Веру…» - каждый раз, неожиданно обрываясь на полуслове, чтобы через несколько мгновений, сорваться и немного, блеющим дисконтом – « ... мы грянем громкое - ура…».
Холодно. В грязном, дурно пахнущем номере третьего этажа над рестораном, с постелью неубранной с третьего дня, с остатками вчерашнего ужина на столе. В темном углу между кроватью и простым шкафом на стуле с очень высокой спинкой, кутаясь в шерстяной плед, сидит неподвижно молодая женщина. Она очень хороша собой, удивительной той красотой, которая происходит от слияния двух могучих культур Востока и Запада…
У окна, глубоко задумавшись, стоит капитан лейб-гвардии Его Императорского… вернее, бывший капитан… Александр Сергеевич Шумилов. Если ли бы не черные круги под глазами, его можно было бы признать тоже весьма привлекательным. Тонкие черты лица и светло русые волосы, на которых даже первая седина будет смотреться мужественно. Косой шрам через лоб, кажется, совсем не портит, а напротив, привлекает к нему взгляд. Одет еще с вечера, как на парад, при погонах золототканых, с аксельбантом, что совсем по времени и небезопасно. На груди Георгиевский крест с бантом. На подоконнике низком перед ним бронзовая массивная пепельница в виде сфинкса. И так вот который уж час…
[justify][i]«Так за расстрелянного большевиками царя, за Верховного, сбежавшего в Иркутск, за... Куда бежать, зачем? Мы же русские люди, это наша земля. Ну, подхватилась Русь. Как… «степная кобылица», молниями, заплетенными в гриву, опалила… и «понеслась вскачь», сбросив самоуверенного наездника… поди, догони теперь. Бежать! Бежать прочь от этого Чингисхамства, от грязи и крови, от голотьбы лапотной, вдруг почуявшей вкус сырой плоти. И где-то там, вдалеке от дома… там… пережить, перестрадать, и все простить… и не предать. Куда? Если России не нужны, то кому же более. Более – больно. Больно вдруг оказаться пащенками. Ах, Натали, Натали. Зачем сманил, зачем погубил? Все виделось, как во сне, как на празднике жизни, а вышло… с похмелья тяжкого как. А, может… да и весь
. 