Собачьи сны

как я пролетел. Прямо как лист фанеры над Парижем. Или вы это больше для смеха… староват я для вас.
- Так старый конь борозды…
- Но и глубоко не вспашет. Так вроде бы говорят.
- Так то конь… между прочим, не поздно. Вот после праздников…
- Ириш, а какое сегодня число?
- С утра двадцать пятое было, пятница. А что?
- Не получится у нас с вами, Ириша, променада. Попрощаться зашел, да последние деньги потратить.
- Уезжаете? Жаль. Надо было мне вам раньше намекнуть. А то вы какой-то очень уж робкий.
- Ну, да? Вот чего за собой не замечал.
- Все равно, вы же еще приедете?
- Скорее всего, нет. Чужую дачу зиму сторожил, пора на крыло вставать.
- Жаль. Хотя, вас наверно, семья ждет, а я вас…
- Да нет, Ириша. С женой года два в стороны смотрим. Старый я, в июне сороковник бабахнет.
- Для мужика это самый, что ни на есть… и что же, так вот, по чужим дачам и мыкаетесь? Без дома своего?
- Ну, почему. Есть в Москве конура. Работал я здесь. Книжку писал.
- Я почему-то так и подумала. Что вы или ученый какой, или писатель.
- А что же не спросили? Раньше бы и сказал.
- Да как-то… а теперь…
- Хоть и холодная, да дождливая, но все же весна, я так понимаю?
- Угадали.
- Это ничего. Вот мужик домой приедет, и потретесь друг об дружку немного. Все нормально будет.
- Я знаю… не берите в голову, это я так. Тоскливо целыми днями одной сидеть.
- Да вы же при народе, да при товаре.
- Ладно. Все нормально. Что вы сегодня брать будете?
- А что можно набрать на пятьдесят рублей, чтобы на сегодня только хватило поесть? Завтра с утренней электричкой отбуду в Первопрестольную.
- Что-нибудь придумаем. Удачи вам.
- Спасибо. Это как раз то, что мне сейчас крайне необходимо.

Пока обратно шел, от буханки черного хлеба половина осталась. В итоге – изжога и икота. В сухомятку есть «не есть карошо», как говорят всякие там немцы. Вот когда пожалел, что курить бросил. Когда раньше случалось, пепел от сигареты в ладонь собирал и… нормально все. Хорошо, что вспомнил - в хозяйских закромах видел пачку соды, так что дело поправимое.
Все-таки исхитрился на полтинник взять банку тушенки, кило картошки, луковицу, хлеб, три яйца и… и все - «аллес», «капут» полтиннику. Но еще есть чай, сахар… хозяйский, правда. Но хоть что-то я должен поиметь за свое сторожение – совесть чиста. На сегодня я в порядке, а самой последней электричкой на 21.36 или самой ранней, на 8.15… и через два с половиной часа я в центре цивилизации. А там… а что там? Будет видно.
Минут за сорок приготовил себе «пир». Когда «принимал пищу» долго вспоминал, когда же последний раз ел перед этим. И получилось, что прошло с этого мгновенья что-то около сорока часов. Нормально.
После еды неудержимо потянуло на сон. Ну что ты будешь делать. А тут еще дождь бесконечный. Опять включил обогреватель и прикорнул немного… часа на три, без каких бы то ни было снов. Слышал, как мимо прошуршали по гравию две легковые, подумал еще – надо же, не сидится дома кому-то в такую погоду, на природу потянуло.
Проснулся, когда уже стало темнеть, напился чаю с остатками обеда и включил компьютер. Во всю зиму не удосужился текст перечитать и отредактировать… да просто даже «очепятки» неизбежные убрать. Вот этим самым и займемся… а поедем в Москву утром. Если не самой ранней электричкой, то… и вообще, суббота будет, что в городе делать.


2.
В старом московском доме вестибюль огромный, лестница широкая прямо напротив входной двери. Лешка зашел в свой подъезд и остолбенел от увиденной «картинки».
На первой площадке лежат в несуразных позах два человека, мужик и баба. Кажется из восьмой квартиры. Стенка обильно забрызгана кровью. Прыгая по ступеням, навстречу Лешке катятся несколько апельсинов из пакета, лежащего возле женщины. А из-за поворота лестницы выскакивают двое. Было достаточно светло, и Лешка успел хорошо разглядеть их «фейсы» и что-то сразу поразило его в этих мордах. Один из них тут же рявкнул – «Третий. Мочи». Раздался хлопок, и рядом с Лешкиной головой отскочила приличная щепка от дверного косяка. Это «явление» подействовало столь впечатляюще, что второго хлопка Лешка ждать не стал – сработал инстинкт самосохранения – рванулся на улицу. «Хлопок» второй он все же услышал, и левая рука тотчас онемела.
И Лешка побежал. Побежал так, как никогда в жизни не бегал. В голове вдруг ясно сам собой возник план всего квартала, со всеми домами, подъездами, подворотнями, щелями в заборах. И как в какой-нибудь компьютерной игре он сам, Лешка увидел себя на этом плане мигающей точкой, а впереди светящиеся стрелки возможного маршрута ухода от преследования. В голове его только бухало: «Запомнить, запомнить, запомнить»
А его действительно преследовал один, тот, который крикнул смертоносную команду. Было уже совсем темно, прохожих совсем никого, да и рассчитывать на кого-то, Лешка не собирался. Через три проходных двора выскочил в узкий переулок, перебежал его и заскочил в подъезд, помня, что в этом подъезде должен быть черный выход во двор. «Только бы там было открыто» - мелькнуло в голове. Но сил бежать уже не оставалось. И рука, которую он придерживал другой, мелко дрожала и немела. Решение пришло мгновенно, он даже сам не понял как. Он махнул раненой рукой, по которой струилась кровь, и окропил ею ступеньки, ведущие к той самой двери во внутренний двор дома. А сам нырнул под лестницу в темноту и, присев на корточки, замер с широко открытым ртом. От сумасшедшего бега, от потери крови, от каких-то спазм в животе, дышать было трудно, кружилась голова, и тошнило.
Дверь в подъезде хлобыстнула. «Охотник» быстро осмотрелся и рванул мимо Лешки во двор. Лешка не стал дожидаться его возвращения, собрав последние силы, вскочил и снова выбежал в переулок. Следующий подъезд справа был с кодовым замком и Лешка его знал. С третьей попытки дверь открылась, Лешка, уже теряя последние силы, вошел, дверь закрылась. Сделал еще несколько неуверенных шагов, цепляясь здоровой рукой о ряд почтовых ящиков, и отключился.

Очнулся, как ему показалось, сразу. Только уже не в подъезде, а в больничной палате. Один. Рука перевязана и болит. Попробовал пошевелить пальцами – ничего, шевелятся. Отлегло немного и, оглядевшись, закрыл глаза. Но тут же, услышав шорох, снова открыл. Увидел медсестру с блестящим биксом в руках. Такая маленькая лапушка голубоглазенькая и… Бог ты мой, коса русая до пояса, прямо как в сказке царевна-лебедь, звезды во лбу не хватает…
- Ты кто? – спросил, как ему самому показалось, громко.
- Пришел в себя? Это хорошо. Ты что-то спросил?
- Ты кто?
- Медсестра. А кого ты хотел увидеть?
- Я подумал, что это уже ангел за мной.
- Рановато. Повернуться на бок можешь?
- Зачем?
- Колоть буду в попку.
- Думаешь, надо?
- Я не думаю, а делаю уколы. Зовут меня Оля. Давай помогу повернуться.
- Я сам. Алексей.
- Кто?
- Я – Алексей. Алексей Михайлович Репин.
- Художник?
- Откуда знаешь?
- Я кроме Сурикова и Репина… ну еще… Шишкина и Айвазовского, никого из художников не знаю
- Вот, я Репин. Учусь на художника еще.
- Вот и хорошо. А то лежал ты у нас безымянный. Документов у тебя никаких не нашли.
- И сколько я здесь такой безымянный?
- Второй день пошел. Крови много потерял, а рана пустяшная, через пару недель гантели будешь тягать. Домашний адрес свой помнишь? Может позвонить, чтобы не волновались?
- Некому. Предки на работе в Штатах.
- Кто это тебя подстрелил?
- Да так… в пятнашки да в прятки играли…
- Это будешь милиции заливать. Через три часа следователь подъедет. Уже звонил, интересовался. Есть хочешь?
- Очень.
- Сейчас я приду, кормить тебя буду.
- Что я сам не могу…
- Работа у меня такая, понятно?
- Понятно, Оля. Оля… а как дальше?
- Ольга Малинина, студентка первого меда.
- А Александр?..
- Певец? Нет, не родственник. Все, я пошла. Сейчас еще три укола сделаю и принесу поесть. Дождись, не засыпай… Ты это куда?
Лешка, попытался, было встать, уже и ноги с кровати спустил. Только приподнялся, как закружилась перед глазами палата… упал обратно на подушку.
- Куда, куда… до ветру.
- Лежи, сейчас утку достану.
- Я стесняюсь. «Лучше уж журавль в небе, чем утка под кроватью».
- Он стесняется… молчал бы лучше, юморист. Да не буду я глядеть, больно надо. Вот так-то будет лучше. Все я ушла.
Только успела она убрать посудину обратно под кровать и выйти, как тут же снова заглянула – глазами своими большими удивленно хлопая.
- Алеша, а следователь уже здесь. Странно, должен был придти только после обеда.
Но дверь открылась шире, и в палату вошел в белом халате поверх милицейской формы человек, до странности похожий на Николая Васильевича Гоголя, каким его изображают в школьных учебниках. Странным было не то, что носом велик, и не то, что сутуловат, а то, что волос на голове был длинный, что для милицейской формы вроде бы и не полагается. Разом вспомнились те двое, тоже очень странного вида киллеры… маскарад какой-то, не иначе.
- Пришел в соображение? Хорошо. Ну, давай, Алексей Репин, докладывай, как ты дошел до такой жизни. Извини, не представился. Следователь МУРа капитан Смирнов. Удостоверение показывать?
- Так сойдет. Спрашивайте.
- Девушка, вы выйдете. Не мешайте следствию.
- Да, пожалуйста, очень нужно, у меня еще куча дел. Только он совсем еще слабый, вы уж не долго его утомляйте.
И вышла, плотно притворив дверь.
Откуда он знает, как меня зовут? У меня же действительно никаких документов при себе не было. Что-то тут не так…
- А чего докладывать? Сами, наверно, уже все знаете.
Смирнов открыл кейс, достал пластиковый планшет с листами бумаги, из внутреннего кармана достал шариковую ручку. Устроился на стуле удобнее
- Знать-то мы, много чего знаем. Только нужны твои официальные показания. Приступим. ФИО?
Что-то мне все это не нравится. Пожалуй, начнем «художественный свист».
- Репин, Алексей. Шел домой, никого не трогал. Откуда и кто шмальнул, не видел… «очнулся – гипс».
- И то, что убили помощника депутата Госдумы Власенко Валентина Павловича и супругу его Анну вы конечно не знаете?
- А почему бы я должен это знать?
- Веселый у нас с вами разговор начался. Про убийство в своем родном подъезде не знаете? И как в подъезде почти в двух кварталах от своего дома, оказались, тоже? В том подъезде, где вас нашли?
- Приятель мой в этом подъезде живет. В восемнадцатой. Николай. Фамилию не знаю. Я у него засиделся. Только из подъезда вышел, как…
- И «ствол», который мы нашли рядом с вами, тоже никакого отношения к вам не имеет?
- Какой еще «ствол»?
- Как какой? «Береттка» с глушителем. «Пальчики» на нем мы сняли. Сказать, чьи они?
Невольно посмотрел на пальцы здоровой руки. Следов от краски, если брали отпечатки, не заметил. Значит, «лапша».
- В жизни не держал…
- Тем не менее, пули из этого «ствола» две жизни оборвали.
- Да, и чуть мою тоже.
- Ошибаетесь. Ваша пулька другого калибра, из другого «ствола». Так что, колитесь, пока не поздно.
- И теперь вы мечтаете на меня всех своих собак навесить?
- Мы, хоть и «легавые», но вешаться ни на кого не собираемся. Честь мундира и истина дороже.
Подумал, что, кажется, влип капитально, надо выкручиваться, а то и в самом деле «навесят». Начал рассказывать подробно, как было дело. Только все равно сказал, что лиц настоящих преступников не видел, и даже не запомнил, в чем они были одеты – дескать, свет ему в лицо бил, а они… ну, эти… в