Собачьи сны

который должен по замыслу символизировать историю города, от царя Гороха до нашего времени. Я слушаю текст, наложенный на музыку, и с большим трудом узнаю плоды своих мучений. И надо же, мне это нравится. До того, что я чуть совсем не забываю, основную свою цель, что я не просто зритель, я еще и участник этого действия. Долго ищу глазами Алексея с Ольгой.
Наконец замечаю, как из проходящей колоны отделяются, Алексей с… еле-еле узнаю в коротко стриженной брюнетке Ольгу. Они входят в банк. Я оглядываюсь по сторонам и не нахожу Валерку. А он должен быть… должен быть на той стороне колоны у парапета набережной, но я его не вижу, вероятно, из-за высоких штандартов в руках проходящей конницы. Это меня тревожит.
Хотя нет – вот и он. Валера выныривает из толпы «революционных солдат и матросов», впереди которых ползет броневик. А на броневике… Кажется, у меня со зрением что-то не так - на броневике «Ленин». Был уговор, что на репетиции сегодня броневик пойдет без «вождя», которого должен изображать завтра актер местного театра. Неужели все перепутали или мое зрение меня не обманывает – на броневике все-таки Прялкин собственной персоной.
Я недоуменно смотрю на Наума, но его это, кажется, только веселит. Но и он нет-нет, а оглядывается на вход банка. На третьем этаже здания банка, в самом углу, наконец, открывается окно. И одновременно из банка выходит старенькая уборщица с пластиковым мешком. Она, прикрыв ладонью глаза от солнца, с минуту смотрит на парад, потом аккуратно опустошает две урны, стоящие у входа. Через минуту медленно ковыляет к мусорному контейнеру, стоящему за углом. Мне его отсюда не видно.
Но вот появляется Алексей с большим чемоданом в руках. «Ленин» - теперь я уже не сомневаюсь, что это Прялкин, поворачивается на своем броневике и своим жестом «вождя» указывает на Алексея. Что он при этом говорит, я не слышу. Зато «солдатоматросы» начинают громко ржать. Теперь мне хорошо видно Валерку, но не видно машин, стоящих у парапета
Алексей на крыльце останавливается и ставит чемодан рядом. Чемодан стоит секунд пять, а потом… вдруг легко начинает сам собой подниматься по какой-то замысловатой траектории – вверх и куда-то в сторону от меня – в сторону, как мне кажется, броневика. Броневик останавливается и вся колона соответственно тоже. Образуется щель между машиной и впереди идущей частью колоны, и через эту щель я вижу какое-то движение у машин. Одновременно вижу плывущий теперь уже высоко в воздухе чемодан и Валерку, который пытается что-то достать из кармана.
Раздается сильный хлопок петарды, чемодан на лету буквально разваливается на мелкие куски и из него начинает сыпаться огромное количество зеленоватых бумажек, быстро устилающих асфальт.
Раздается еще один сильный хлопок или треск. Последнее, что я вижу – из-за парапета, прямо из речки Орловки, как черти из табакерки выскакивают камуфляжные ребята. Последнее, потому что доски подо мной проваливаются, и я куда-то лечу – разумеется, вниз. Лечу долго и противно, задевая по пути за металлические трубы и обломки досок. В конце концов, я оказываюсь лежащим на груде битого кирпича. А прямо перед своим носом вижу часть толстой когда-то оштукатуренной, а теперь облупившейся колонны, как часть географической карты с очертаниями неведомых материков, обозначенных трещинами. Боли я не чувствую, но вид этой очень знакомой колоны вызывает во мне удовлетворение. Потом приходит и захватывает боль, и я отключаюсь.

Давно уже, может лет пятнадцать назад, читал книгу, кажется Моуди о жизни после смерти. Много было в этой книжке рассказов разных людей, которые однажды умирали, но были возвращены усилиями медицины на эту грешную землю, еще немного покоптить воздух. Много там всего было, и про разные туннели, канализационные трубы и свет всякий разный, и даже про то, как самого себя вроде бы видишь, а потом попадаешь в не пойми куда…
Только все это ерунда. Ничего похожего я не испытал. Либо этот самый Моуди с его как этот… респондентами, или как там их еще, наврали с три короба, или же я не умирал. Третьего не дано. Но это уже и не важно. Важно, что я чувствовал и видел.
Я снова был собакой непонятной масти. На шее у меня был очень тесный ошейник с длинной цепью. Этой цепи хватало от конуры с узким круглым лазом до низкого столика с компьютером у которого был… о, Боже, огромный плоский монитор. И конура и сам столик с компьютером находились в огромной и стерильно-белой комнате.
Обдирая бока я вылезал из этой конуры и бежал, гремя цепью к этому столику. Помню, мне ужасно хотелось что-то написать. Компьютер работал и на экране была незаконченная когда-то мной фраза – «Ну, и куда мы летим? У нас что теперь, ночная гонка «Париж- Дакар»?..
Вы попробуйте сжать руку в кулак и кулаком что-нибудь высокохудожественное изобразить на клавиатуре компьютера. Может быть, у вас что-нибудь и получится, но вот собачьей лапой – проверено, ничего не выйдет.
В отчаянии я принимался скулить. Немедленно цепь начинала тянуть меня обратно в конуру, и, несмотря на все мои героические сопротивления, я снова оказывался в темной и тесной собачьей будке.
Это повторялось много раз – цепь ослабевала, я рвался наружу, чтобы, добежав до столика и немного поскулив там, вновь быть притянутым насильно в темноту. Врагу не пожелаю.
Между этими бесконечными и в конечном итоге бессмысленными попытками, я все же видел чаще всего воспаленные, чуть ли не красные глаза Аленки, то коротко стриженную жгучую брюнетку, имя которой я никак не мог вспомнить. Возле нее суетился Алексей. Раз один мелькнула вечно озабоченное лицо капитана Смирнова…
При этих мимолетных «видениях» я совершенно не ощущал своего тела – его просто не было. На моем лице торчала какая-то маска и мешала мне дышать. В эти секунды мне ужасно хотелось что-то сказать, спросить, и даже, черт возьми, потребовать, но эта маска снова и снова заставляла меня закрывать глаза, возвращая в собачью будку.
Сколько это продолжалось – не знаю. Помню только, что во время очередной попытки вылезти из конуры…
Нос мой неожиданно утыкается в теплые ладони, пахнущие земляничным мылом. Потом у лба своего чувствую легкое дыхание, и прохладные губы целуют мои закрытые глаза. Я понимаю, что все, весь этот кошмарный бред позади. Не открывая глаз, пытаюсь улыбнуться, и мне кажется, что это у меня получается. ОНА совсем рядом и от этого мне становится совсем спокойно и хорошо.
Я просто сплю.

Когда же я окончательно пришел в себя, то, открывая глаза, я очень рассчитывал, что снова увижу Валеньку. Но… (Между прочим, на мне «ошейник» - корсет такой, почти до ушей, и с ногами… «вертолет»… полный. Со стороны, наверное, приятного мало, а уж мне самому… удержался – не заскулил)
- Ну, вот и хорошо. Пришел в себя, молодец.
Перед кроватью сидит капитан. Или уже майор, если я ничего путаю. Да, майор Смирнов. Настоящий Смирнов.
- Не хлопочи глазами, Иваныч. Здесь она твоя ненаглядная. Спит рядом в комнате, устала очень – больше месяца с тобой тут. Можно сказать своими руками вытащила. Завидую, ей-ей, завидую. Ну, а я чего здесь? Меня, можно сказать, в отпуск выгнали, вот я и решил на несколько часов подменить ее. А то она никого к тебе не подпускает. Пришлось приказать, ты уж извини.
Ты, я вижу, уже соображаешь, и тебе, конечно же, не терпится узнать, чем дело закончилось? Так и быть, я тебе свою версию выдам, а потом молодежь все красочно добавит. Рассказывать или погодить, пока ты со своего одра не сойдешь?..
«Точно, майор, вон, два просвета на погоне из-под халата блеснули».
- Ты мне только скажи – кой черт тебя понес на эти галеры?..
«Надо же, мент, а Мольера цитирует. Забавно. Значит, еще не все еще в стране так плохо».
-… решил сверху все, так сказать, запечатлеть? Понял я. Я тебе все сначала расскажу. Как устанешь слушать, так и засыпай. Договорились? Вот и хорошо.
Самое главное – очень вовремя ты ко мне тогда на Петровку пришел. По Власенко мы только криминальную разборку рассматривали, про ранение Алексея и весь «маскарад» ничего не знали, да и не узнали бы. Очень грамотно многоходовку придумали, сволочи, все рассчитали точно. И девчонку эту… Ольгу с ее парнем подтянули. Да и ты сам тоже входил в их планы. Без тебя, да без ребят, Алексей точно в милицию сразу бы побежал. Одно в их планы не входило, прокольчик получился – вовремя ты сообразил к нам обратиться. Ну, а дальше, все, как положено, пошло – подкопом под подкоп…
«Господи, мне грезится или, в самом деле, еще одна цитата… из «Гамлета»?»…
-… на господина депутата вышли. У него алиби – за границей был. Только «несчастный случай» с Репиными на нем же и повис. В общем, распутали мы тихонечко все. Только ты с Валеркой чуть нам все карты не попутал – сами друзей кинулись освобождать. Мы, понимаешь, уже хотели операцию начать, а они… вот ведь как. Хорошо еще, что не хлопнули они вас там.
Смех смехом, приоткрою тебе наш маленький секрет, но, чур, язык за зубами, понял? Прялкин-то наш человек. Так и знал, не хлопай глазами-то – наш классный агент. Вот так. А ты думал… он тебе так просто все время на глаза попадается? То-то же.
Слышь, Иваныч, эту штуковину, ты придумал или Наум Яковлевич? Ну, с ящиком-то? Он на тебя валит. Ну, понятно, а ты на него. Ничего, эффектно сделано было, я бы сказал, с художественным вкусом, аллегорично даже. Самого депутата из машины этим даже вытащил. Тоже вот, от неожиданности растерялся… повязали. Взяли всех. Валера отличился. Как он увидел, не понимаю. Мы точно упустили этого снайпера. За триста метров оптику разглядел, надо же. Мало того, что успел тому зеркальцем «бликануть» по шарам, секунд на десять из строя вывести, так еще и собой пытался прикрыть Алексея. Вот, Иваныч, это дорогого стоит, вот о чем тебе надо бы писать поэмы. Так сказать «за други своя живота не щадя своего»… хороший мужик. И это при том, что… ладно, это их дело. Ольга… ну, блин, актрисулька – навыпендривалась от пуза. Только коса ей все же больше шла. Точно.
Все. Закрываем дело. Вернее, мы закрываем, а следствие еще долго будет. Потом суд и прочее – это уже не по моей части.
Да… самое главное. Что же все же в ячейке хранилось? К сведению – депутат тот от Орловска избирался. Там же и повязали на глазах изумленных избирателей.. Как тебе? Можно сказать, с поличным… почти. Ничего, докажут, на то они и следователи.
А в ячейке всего-то должны были лежать пара листиков бумаги машинописных. Пара листиков на два с половиной миллиардика долларов на заграничных счетах. Так сказать, золотой запас партии капеэсэсовой. Только теперь другая партия их тоже не получит – шиш им с маслом. Хоть и чуть раньше до нас, их забрали оттуда, но уже известно, где… у кого они «сохраняются» в целости и сохранности. Так что все в порядке с этим – дело недолгого времени
Вот, пожалуй, и все. Ты, между прочим, в Склифосовского лежишь, это вертолетом тебя, значит. Ты давай, побыстрее выздоравливай. Когда я из отпуска вернусь, чтобы уже на ногах стоял – кутнем, отметим, так сказть…
- Ничего вы не кутнете и не отметите, Сергей Александрович. Как только Юра поднимется, увезу я его отсюда далеко и… навсегда. – Это уже моя Валенька, прислонившись к дверному косяку, молвила.
- Навсегда не получится, Валентина