Собачьи сны

напряженно и взволнованно
Третий начал шастать по закоулкам памяти и где-то в самом дальнем уголке памяти приоткрыл запыленный ящичек и начал аккуратно и медленно, за уголок, извлекать на свет листочки, которые лежали до поры в темноте, а теперь кажется, были готовы развернуться в грандиозный роман, который если будет написан, то непременно потрясет своей пронзительной откровенностью весь мир.
И, наконец, четвертый – стоял в проходе, холодно и внимательно наблюдал и фиксировал все, происходящее со мной и… вокруг меня.
Нет, неправда – не холодно. Во мне, во всех четверых моих «я» продолжала расти какая-то потрясающая радость, подступавшая иногда к горлу и к глазам… и тогда Наум во время своей бесконечной речи, вдруг начинал это воспринимать верно, как свою гениальную способность мастера разговорного жанра.
И это длилось. Длилось!
Мы дважды выходили на перрон каких-то небольших станций размять ноги. Но и на «твердой» земле ЭТО не проходило. Я даже чуть не попробовал взмахнуть руками, но вовремя удержал это желание взлететь. Мы покупали вареную картошку, малосольные огурцы, еще что-то…
ЭТО длилось целый день и, как мне кажется, только усиливаясь. Не закончилось ЭТО и тогда, когда проводница, лицо которой я вдруг вспомнил – это была барышня из самого первого «собачьего» сна с бумажником - вошла и предложила сдать постельное белье, потому как через полчаса поезд прибывает в Орловск.
И, пожалуй, только теперь я окончательно сообразил, что возвращаюсь в город своего детства. Это я сообразил, уже топая по коридору на выход. За мной пыхтел Наум с огромным кофром на колесиках.
И уже в тамбуре. Все мои три… или сколько там было моих «я», налетели друг на друга, столкнулись, создав критическую массу, что при моих скромных познаниях физики привело к цепной реакции и соответственно к «взрыву»…
Я увидел ЕЕ на перроне прямо перед собой!
Если бы я был поэтом-новатором, я изобразил бы это в стихе, состоящем из одного единственного слова
«Она?
 Она.
 Она!
 Она!!
 ОНА!!!
 ОНА!!!!...»
Если бы я снимал фильм, то эти три вагонные ступеньки и еще четыре шага по платформе, я «растянул бы рапидом» на добрых полчаса, во время которого герои – то есть я и Она успели бы рассказать о себе все-все предшествующее этой встрече.
Но мне было не до этого. Мне было достаточно увидеть ЕЕ глаза, губы беззвучно шепчущие «Юрочка» и все… все окружающее в какой-то момент просто исчезло и вернулось на место вероятно не скоро.
Первое, что я увидел по «возвращении» – солнце большим красным шаром, запутавшееся в хитроумной паутине станционных проводов…
Поезд давно ушел, обезлюдел перрон, и только мы стоим, слившись так крепко, что кажется даже, что и дышать перестали. Она плачет, уткнувшись в мою тощую грудь, как когда-то плакала десятиклассница в гимнастерку. А я… я тоже, кажется, мокрею. А в трех метрах от нас стоит Наум деликатно отвернувшись и терпеливо ожидающий чего-то. Ко мне первому возвращается голос
- Как же так? Почему так долго?
- Юрочка, молчи, прошу тебя. Я тебя всегда ждала. Не важно сколько. И вот ты… и все… - и новые слезы.
- Но… как же так?
- Я знала, я всегда знала, что ты приедешь, и я тебя встречу…
- Невероятно. В дороге я чувствовал… но вот так чтобы сразу… у вагона…
- Я ждала…
- Вы, Валентина Николаевна все-таки, наверно, ждали меня – как-то даже чуть виновато вклинился Наум в наш нескладный диалог.
- Господи, Наум Яковлевич, простите – все еще с мокрыми глазами обернулась к нему Леночка.
- Это все ничего. Эта сценка дорогого стоит. Даже позавидовал и сам чуть не захлюпал.
- Извините, Наум Яковлевич… я… наверное… не…
- Все понимаю. Вы не сможете меня доставить до места назначения в номер отеля. Прощаю великодушно. Где тут у вас такси?
- У центрального входа стоит «Волга», номер 101, шофера Володей зовут. Он все знает… а я… мы… – и опять уткнулась в меня, и опять заплакала уже в голос.
- О, Боже, где моя юность? – только и произнес Наум и поплелся медленно к зданию вокзала. Но метров через сорок обернулся и крикнул – Но завтра в 11.00… нет, в 17.00 ко мне на ковер… в номер. И ты, Юра тоже. Всего вам…
И пошел дальше, волоча за собой свой кофр и что-то такое, выделывая в воздухе свободной рукой.

Долго «косил» от армии, но не избежал. Военком посмотрел на двадцатитрехлетнего засушенного ботана, потом на корочку литинститута, поскреб наждак подбородка и позвонил.
- Михалыч, писателя возьмешь?.. Как зачем, пригодится. Ну, это… как его… ну, не лопату же ему в руки?.. – подмигнул мне весело - Добро. Я в долгу не останусь… понял… до видзенья… пошел ты…
Один телефонный звонок и я оказался в редакции армейской малотиражки. Корректор, наборщик, верстальщик, помощник печатника и, наконец, военкор – послужной список. Успел тиснуть тройку своих рассказов, а больше все «ура и да здравствует наши славные ВС!». Самое главное, что в конце самом моей службы времени свободного оказалось много – в затылок уже двое молодых дышали, «хлеб» отбивали. А я и рад. Больше для себя стал бумагу мучить.
Вот тогда я ее и встретил. Валеньку. В десятом классе она тогда еще училась, офицерская дочка. И три месяца пребывал на седьмом небе. Только вдруг она исчезла. Уехала как-то внезапно - дочь офицера, сами понимаете, сегодня здесь, а завтра где прикажут… не успели проститься даже. Неожиданно уж очень. Одним словом, потерял я ее, и пусто стало внутри до того, что готов был пойти на крайности. Да только из этой вот «пустоты» и родился мой первый роман. Сам не ожидал, что получится. С такой занозой в сердце, с такой болью от потерянной первой любви писал.… Посвятил этот роман «Валеньке» в надежде «А вдруг…».
Пробовал искать, только такая ерунда случилась непоправимая – за три месяца не удосужился фамилию спросить. А как без ФИО найти человека? Как? И никогда не забывал. И успел жениться только потому, что показалось… чем-то напоминала. Да, только напоминала, а заменить не смогла. Уже через полгода семейной жизни затосковал по-звериному… Конечно, время свое отшлепывает, загоняет воспоминания вовнутрь поглубже, да только нет-нет, а мелькнет в толпе огненно-рыжий маячок волос и… нахлынет. И так во все эти пятнадцать лет.

Зачем такие короткие ночи в июне? И уже совсем бледненькая луна спешит раствориться без остатка перед восходом солнца, и уже начинают розоветь неплотные портьеры в комнате. Мы, наконец, спим.
А было все - начиная от «а помнишь», с дорогой на ощупь через пятнадцать лет назад, со слезами восторга от воспоминаний самых первых мгновений до разлуки, до возвращения к нам сегодняшним, с новыми взрывами восторга открытия, узнавания и любви. Утомленные спим, но и во сне руки наши нет-нет, да и ищут друг друга, словно боясь даже во сне потерять то, что так неожиданно обрели. Две скитающиеся по жизни души наконец-то нашедшие то, о чем, может быть, большую часть этих лет боялись и подумать даже

- Перестаньте карябать дверь, входите. Вы точны, это похвально. Не спрашиваю, как самочувствие, на ваших лицах все это весьма откровенно написано. Ей-богу, если бы не этот дурацкий праздник и будь к тому же вашим начальством, я бы отправил вас на месяц, на необитаемый остров. Но дело есть дело. Кое-что я уже успел. По городу походил, посмотрел, что к чему.
- Наум Яковлевич, я же дала вам машину на все время.
- Э, Валентина Николаевна, машина это… а ноги совсем другое. Полистал еще раз ваш сценарий. Теперь хочу услышать ваши возможности.
- Театр, цирк-шапито, конноспортивный клуб, воинская часть, танки, вертолеты… Ну, и участников, сколько будет нужно. Костюмы, ретромобили, артисты эстрады, пиротехника за вами. Это вы обещали.
- Считайте, что есть. Но вся административная часть работы в городе ложится на вас, заместителя мэра по культуре и социалке.
- Валенька, ты?..
- Оба на! Юра, по твоему испуганно-изумленному виду, я сильно подозреваю, что ты не в курсе, кем тут в городе твоя подруга?
Он просто смягчил определение – вид у меня был просто дурацким.
- Ну, а вы-то, леди, надеюсь, знаете, что вы имеете дело с широко известным в узких литературных кругах талантливейшим писателем нашей эпохи Юрием Алексиным?
Настало время Валеньке широко открыть глаза
- Юра, ты?!.
- Слегка конечно, но…
- Как говорится «ну, вы, блин, даете!». Впрочем, я понимаю – любовь не спрашивает профессий. И я даже этому отчасти рад. Но это все лирика. Теперь, когда вы еще немного узнали друг о друге, мы приступим к делу.
А меня, как всегда вдруг и как всегда не вовремя осенило – «так вот же решение проблемы моей. Благодаря этому Дню города, все и может получиться как нельзя лучше, все как нельзя лучше сходится». И, конечно, извинившись, я рассказал все.

Из гостиницы «Россия» я с Валей вышли в пять утра, решив почти все организационные вопросы. Мои в том числе. Я обязался написать новый сценарий, учитывая пожелания всех заинтересованных сторон, а Наум взял на себя всю постановочную часть всего мероприятия, и даже в моих делах оттеснил меня самого очень искусно на роль если не стороннего наблюдателя, то рядового статиста. Впрочем, меня это вполне устраивало.
Потом были три дня «великого сидения» в местном краеведческом музее. Потом, вымучивание текстовок белым, разумеется в меру моих способностей, стихом. Лист за листом у меня выхватывали из компьютера, распечатывали в большом количестве и куда-то уносили. Потом еще две недели беготни по городу с какими-то не совсем понятными мне поручениями. В Москву за это время я сделал несколько звонков и стал ждать час «Х».
Не надо говорить, что все эти дни я старался по возможности держаться поближе к Валеньке, потому что ночи были короткие, а за день мы так уставали, что, едва добравшись до постели, засыпали в обнимку. Но и это казалось нам огромным счастьем.


20.
Позицию для наблюдения Валерка нашел классную. Со старой сучковатой и широко раскидистой березы отлично виден подъезд к поселку, а также подъезд к тому самому злополучному участку за высоким забором. В бинокль хорошо читаются номерные знаки приезжающих машин. При этом его самого ни с дороги, ни снизу совсем не видно.
Машину он оставил на окраине деревни под присмотром какого дедка, а сам с утра пораньше, только светать начало, занял свой «пост» и целый день просидел на дереве. До 18 часов отследил полтора десятка машин, для верности записал их номера. Но ни одна из них к тому участку не подъезжала. Да и сам этот участок никаких признаков жизни не подавал. Подумал, что вот еще часок посидит, и пора будет слезать, как услышал снизу тихий свист. А потом и голос, спокойный и внушительный
- Мужик, слезай без шуму, а то нам никакой нужды нет тебя оттуда выковыривать, пристрелим запросто и будешь там висеть как червивое яблоко… на березе. Устраивает такой момент? Мы тут подумали с другом, что тебе будет лучше самому. Аккуратно слезай, смотри, не поцарапайся
«Против двух Амбалов в сером камуфляже с автоматами не попрешь – придется слезать. Да, ладно, чего-нибудь набрешем. И как они меня выследили, ума не приложу» - думал Валерка слезая.
Два сержанта омоновца. Один ниже среднего, белобрысенький совсем, даже ресницы белые, а другой выше Валерки, да и помордастей. Одним словом, лучше не связываться, на аргумент в виде АКМ можно нарваться.
- Ну, и чего ты