– Вот, вот! – пьяно улыбнулся Балтрушайтис. – а он обругал меня, и после начал ругать публику. Потом появляется метрдотель и обещает вызвать полицию…
– Если ты русский, то должен понять, – с надрывом говорил, между тем, Бальмонт выпустив, наконец метрдотеля из объятий, но крепко схватив его за пуговицу: – Да, я – русский и хочу России; я хочу русского! Русская душа и воля России мне дороже всего на свете; вместе с Россией я не только растекаюсь и разматываюсь, но и самосцепляюсь!
– Эка, напился!.. Ничего не понял: это он о чём? – послышались возгласы среди посетителей ресторана.
– Пойдём, Константин, я отведу тебя, – Поляков подошёл к Бальмонту и решительно взял его под руку, освободив злополучную пуговицу метрдотеля. – И ты вставай, – подхватил он другой рукой Балтрушайтиса, – В таком виде вы до дома не доберётесь; отоспитесь в номере, потом я найму вам извозчика.
– С этим иностранцем? – Бальмонт показал на Балтрушайтиса. – Никогда!
– Какой я иностранец? Я российский подданный, – обиделся Балтрушайтис.
– Какой ты российский подданный? Ты иностранец! – высокомерно возразил Бальмонт. – Наши пути различны!
– Это будет видно утром, а пока они сходятся, – сказал Поляков, – Если будут заказывать в номер ещё вино или коньяк, не давайте ни в коем случае, – шепнул он метрдотелю. – И коридорному передайте: если будут заказывать, пусть говорит, что нет больше.
– Боже мой, какой скандал! – схватился за голову метрдотель. – У нас такое приличное заведение!
***
Оставив своего секретаря наблюдать за Бальмонтом и Балтрушайтисом, Поляков вернулся в редакцию. Здесь он увидел дожидающихся его Веронику и Анатолия.
– Я не забыт: посетители за посетителями, – усмехнулся Поляков. – Не желаете ли выпить и закусить? У меня с утра крошки во рту не было.
– Нет, спасибо, – отказалась Вероника, а Анатолий сказал: – Я бы чего-нибудь выпил.
Поляков вытащил из книжного шкафа две бутылки вина и два стакана, затем из каких-то щелей между наваленными изданиями – колбасу, ветчину и сыр.
– Вы слышали о скандале в доме Щукина? – оживлённо говорила Вероника, пока они пили и закусывали. – Он собирает лучшие картины современных художников: недавно купил в Париже картину Матисса «Танец» и привёз её в Москву. Он повесил эту картину в своём доме и открыл его для всех желающих посмотреть на неё. Вышел ужасный скандал! Как же, на ней изображены обнажённые танцовщики, да ещё в огромном размере! Публика в шоке, плюётся и ругается: картину назвали декадентским хламом, а Щукина – собирателем мусора. Щукин в смущении: он велел закрасить гениталии танцовщиков – у него, мол, девочки-подростки, и им неприлично смотреть на подобные откровенные изображения. Вы только подумайте, – если уж он, настоящий ценитель живописи, поддался мнению толпы, то чего требовать от обывателей! С каким трудом современное искусство пробивает себе дорогу!
– Между тем, Матисс не изобрёл, в сущности, ничего нового. Такие сюжеты известны со времён античности, их много на греческих вазах, – сказал Поляков, насытившись и развалясь на стуле. – Если за две тысячи лет толпа не научилась разбираться в искусстве и вкусы её по-прежнему примитивны, можно ли требовать, чтобы она вдруг прозрела.
– Ничего, история, как всегда, всё расставит по своим местам, – флегматично заметил Анатолий.
– Это верно, – кивнул Поляков. – История – строгий учитель, она никому не прощает ошибок и жестоко наказывает тех, кто не желает учиться. Эти наказания настолько суровы, что приходиться расплачиваться даже за малейшую провинность; был, например, генерал Цейдлер, из русских немцев, который отличился в суворовских походах, затем в войне с Наполеоном и получил золотую шпагу с надписью «За храбрость». Одним словом, добрую память должен был оставить он по себе в российской истории, но, на беду, был назначен губернатором в Иркутск, где чинил всевозможные препятствия при проезде жен декабристов к мужьям в Нерчинск; мучил бедных женщин долгим ожиданием и бестактным обращением. В результате, его имя вошло в историю в связи с этими издевательствами, а воинские подвиги Цейдлера были забыты. А сколько ещё более известных людей поплатились за свои ошибки, которые, возможно, казались им пустяковыми, но стали роковыми в памяти потомков.
– Но мы не можем ждать, пока история вынесет свой приговор: надо что-то делать, – возразила Вероника. – Вы – молодец, поддерживаете передовое искусство.
– О, благодарю вас! – Поляков в шутку поклонился ей. – Я знал, что кто-нибудь обязательно оценит мои скромные усилия… Но далеко не все согласны с вами: читали отзыв Стасова на недавнюю художественную выставку? – он достал какой-то толстый журнал и прочёл: – «Декаденты набрались храбрости и украсились тремя новыми капитальными качествами: безмерным восторгом настоящего, безмерным самохвальством и столько же безмерным даром пророчества насчет великого будущего… Декадентские писатели объявляют, что заслуга нынешней великой их выставки начинается еще с сеней. На лестнице, рассказывают они, поставлены «круглые деревца, перед входными дверями лежит красная клеенчатая дорожка, а в самой зале на столах стоят горшки с цветами. Сама атмосфера выставки побуждает к вниманию, к интимной сосредоточённой критике. За это можно многое простить – и менее удачных экспонентов и не всегда удачный выбор произведений». «Нет, каково? – пишет Стасов – Снисходительность ради кресел, клеенки и кастратских деревец! Конечно, мы с первого же шага будем поражены и побеждены «новым миром», наполняющим великую выставку».
Между тем, продолжает он, «перед глазами нашими не является никакого нового мира, не блестит ни единой черточки чего-то прежде не известного и не виданного. Повсюду, во все стороны разбегается обычный декадентский мир, со всеми его безобразиями форм и изображений, со всею нелепостью фигур, лиц и движений, со всеми чудовищностями и безумными капризами красок. Всё по-прежнему остаётся лишенным какого бы то ни было рассудка, какой бы то ни было логики. Читаешь страницы декадентов-литераторов, смотришь холсты декадентов-художников, – и словно прохаживаешься среди сумасшедшего дома».
И вот ещё: «Мы должны проникнуться убеждением, что в настоящее время в России иного искусства не существует. Все настоящее и будущее русского искусства пойдёт такими заветами. Эти карикатурные пророчества провозглашает во весь рупор декадентский пастух Дягилев. Он объявляет нынче в печати, что «нас ждут в Париже, и ждут для того, чтобы от нас почерпнуть силы и свежести». Даже Третьяковская галерея, еще недавно такая строгая и разборчивая, теперь сама марает себя декадентскими покупками за громадные цены, – впрочем, все любящие искусство и верующие в него не смутятся и не испугаются худого примера (можно сказать – предательства) Третьяковской галереи. Они скажут: «Ничего! ничего! Мало ли что бывало с русским искусством! Мало ли оно переживало худого времени, иногда даже позоров! Вот хоть бы и сейчас. Разве не битком всегда набиты концерты балалаечников и певцов цыганского пения? Разве их не считает большинство, серая масса, чем-то прелестным, истинно национальным и высокохудожественным?».
– Чего вы хотите от Стасова: он был и остаётся сторонником сугубого реализма, – пожал плечами Анатолий. – Старик не понимает, что его поезд давно ушёл.
– Однако он прав в том, что концерты балалаечников и певцов цыганского пения по-прежнему набирают полные залы, – сказал Поляков. – А вы говорите – Матисс! Боюсь, «серая масса» не скоро по достоинству оценит его произведения, если вообще оценит когда-нибудь, – он вдруг рассмеялся. – Трудно представить, что в трактирах и иных общественных местах появятся репродукции картин Матисса, а не «Три богатыря» или «Медведи в лесу», как ныне! Нет, не дожить мне до этого, не дожить!..
– Тем более надо что-то делать! – воскликнула Вероника. – За этим-то мы к вам и пришли: помогите нашему художественному кружку! Мы хотим создать при нём хотя бы небольшую галерею.
– Деньги нужны? – догадался Поляков. – Вот уж поистине: проситель за просителем… Не обижайтесь: час назад у меня была знакомая вам Исидора из театра Корша и тоже просила денег на передовое искусство.
– Исидора? – встрепенулся Анатолий. – Надо же…
– Ты чего так оживился? – подозрительно взглянула на него Вероника. – И вы дали ей денег? – спросила она у Полякова.
– Обещал, – коротко ответил Поляков.
– А нам дадите? – настойчиво продолжала Вероника.
– Я подумаю… – ответил Поляков.
Вероника хотела ещё что-то сказать, но тут вошёл секретарь, оставленный Поляковым наблюдать за Бальмонтом и Балтрушайтисом.
– Сергей Александрович, у нас опять неприятность: Бальмонт совсем напился и куда-то сбежал, – доложил он. – Опасаюсь, как бы чего не вышло: тогда уж точно полицию вызовут.
– Я же велел не давать ему больше спиртного! – возмутился Поляков.
– Виноват, не углядели, – развёл руками секретарь.
– Простите, друзья мои, должен с вами распрощаться, – сказал Поляков Веронике и Анатолию. – Сами видите, что у нас творится…
***
[justify]– Зачем вы дали ему коньяку? – с укором говорил Поляков, придя в номер Бальмонта, но застав