Дом зажат между двумя переулками, угловой. И двор внутренний, небольшой тоже в виде трапеции. Посреди двора огромный тополь, верхушка которого выше крыши пятиэтажного дома вымахала. Дерево старое, может даже ровесник этого здания. Настолько старое, что уже корни из земли повылезали и толстыми жилами исчертили небольшой газон. Ветви, скорее всего никогда не обрезавшиеся, раскинулись по всему двору и уперлись концами своими в окна. Самая толстая ветка, слегка надтреснутая от собственной тяжести у основания уткнулась в окно третьего этажа верхнего, короткого основания трапеции двора.
Саша подошел к дереву и стал рассматривать многочисленные надписи, изрезавшие ствол тополя. Здесь прошла, история всех поколений жильцов дома. Своеобразная летопись получилась. Рядом с сердечками, пронзенными стрелами, встречались и ругательные слова, но и они не вызывали неприязни – что было, то было и прошло… и затянулось временем и поблекло, и оставляя робкий след, ушло в небытие.
Задрав голову, едва увидел просвет, кусочек весеннего московского неба среди бесчисленных веток и веточек. Подумал еще, что, наверное, летом, листья совсем закрывают свет, и здесь должен постоянно царить полумрак зеленый… вдруг вздрогнул, будто застали за чем-то неприличным, почувствовав на себе взгляд. Оглянулся.
На крыльце подъезда женщина в накинутом на плечи длинном черном пальто. Зябко поежилась – свежо еще, особенно в тени, и внимательно всмотревшись в Сашу, вдруг позвала тихо, но достаточно, слышно, «пойдем»… повернулась и тихо вошла в подъезд.
Чуть поколебавшись, Саша провел рукой по коре растрескавшейся, будто прощаясь, и, не торопясь, пошел следом.
Со света уличного в подъезде темновато, пахнет гнилью и… жареной картошкой. Стал подниматься по широкой, с остатками местами перилами чугунного литья лестнице. На третьем этаже настежь открытая двустворная дверь, рядом табличка медная, на которой в полумраке ничего не разобрать. Широкий коридор, освещенный лампочкой единственной, на скрученном шнуре висящей. Мимо комнат пустых, растворенных прошел и остановился в дверях большой комнаты, наверное, гостиной бывшей еще недавно, пустой теперь тоже, если не считать кабинетного старенького, как и этот дом рояля, посредине.
Инна стояла у окна и курила. За окном прямо, на уровне форточки, ветка тополиная. Отсюда, из этого окна она и заметила во дворе, и позвала, сама, до конца не понимая, зачем. Машинально быть может, для оправдания подумала, что вот приедут за инструментом, и лишние руки мужские. Нет, не для того. Совсем не для того. Тогда зачем? Зачем?
Крышка рояля слегка хлопнула, и струны ответили сдержанным гулом. Инна вздрогнула, но не обернулась и при этом звуке, только больше в дым сигаретный плотнее закуталась, как в полупрозрачный кокон
Звук «ля» второй октавы безмолвствовал – западала клавиша, давно. Двумя, тремя пальцами, мимо западавшей, тоскливая и однообразная. Даже не мелодия, паузы между звуками более плотные, чем сам звук, дробящийся о стены голые, о нервы, такими же струнами…
Обернулась растерянно, подошла и опустилась на пол. Обняла ножку рояля, щекой прижалась к холодному, дрожащему изнутри звуками.
И только двумя пальцами по черным и белым, дробится боль, накопившаяся за год последний, а может еще раньше, от рождения даже, как реквием комнате, где жилось долго и, наверное, счастливо. Реквием прошлому, дню вчерашнему.
Неслышно, незвучно, немотно крышка закрылась, вдруг. И шаги по ушам литаврами.
-Дом… сгнил давно… умер, все.
Что это? Кто сказал? Или ветка за окном треснула. Заскрипело дерево, в окно ударила, стекла по полу звонкими льдинками последними.
На двор, урча, «Газель» вползает.
В окно закричала, что было сил,
-Валера, верни! Верни его!
И эхом колодец двора с еще дрожащими, в агонии ветками павшими…
Выбежал Валерий в переулок. Увидел уходившего спину в ста метрах всего еще, кинулся, было, но через десять шагов пошел медленно, пока совсем не остановился. Остановился, прикурил сигарету в губах с кривой улыбкой дрожащую и, также медленно вернулся назад.
Проехали.
***
8. Варвара с Варварки
Две недели Юра провалялся дома, с тоской ожидая, что вот-вот - стоит ему только выйти из подъезда и все будет кончено, нож под ребро или пуля в лоб. Но шли дни, и как он ни пытался, осторожно выглядывая в окно, заметить что-нибудь подозрительное во дворе, все было как обычно. Матери сказал, что у него отпуск, что после отпуска будет искать другую работу, что может быть, осенью вернется в институт. В общем, старался успокоить ее как мог. Мать работала посменно на хлебозаводе, иногда возвращалась очень поздно или с ночной смены очень рано. Пробовал что-то писать, – выходило все как-то пошло, неубедительно. Разобрал свои архивы, половину уничтожил.
Телефон молчал. Матери звонили подруги, его же никто не спрашивал. Наконец, он решил, что его каким-то образом забыли, сочли погибшим, может быть. Тем более, что куртка, в которой он попал домой, вернее, в которой его доставили в пьяном виде, оказалась совсем не его, а в его оставленной там, в ту ночь, была записная книжка с его именем на обложке. Словом, через две недели он стал осторожно выползать на улицу, на всякий случай, сжимая в кармане «тэтэшник».
Дальше, больше. Устроился на тот же хлебозавод, – мать ходила к начальству, поплакалась. Теперь он развозил по определенному маршруту свежий, горячий хлеб, ругался с грузчиками, и даже начал заигрывать с молоденькими продавщицами в булочных.
Так прошла зима, и март с апрелем. Майские праздники…
Нет, все же случилось. Случилось 8 мая. Разбирая у себя на столе завал бумажный, вдруг нашел листок с номером телефонным, и когда разобрал каракули, вдруг, неожиданно для самого себя, заволновался, задергался. Вспомнил все. Вспомнил, как тащился тогда по лесу, а потом по какой-то дороге укатанной, скользкой, мимо каких-то домиков садового кооператива или товарищества, как их теперь обзывают. Как с одной стороны его волок под руку Сашка, а с другой, тоже скользя и пару раз, падая, на высоких каблуках… с диким именем Варвара, но которая…
И вот листок с телефоном. После цифр буквы раб. и … Варвара.
Вспомнил, что девки были там, путаны с Тверской. Сторонился он их, как заразу какую. А тут, вдруг, не удержался, набрал номер телефона. И даже в пот ударило.
- Слухаю. Магазин эта. Ково вам? – голос старушачий, и слышно, будто в соседней комнате.
-Варвару можно?
-Варьку-то. А че ж, можна… - закричала куда- то громко, трубку от себя не отнимая – Варька, тоби звонять, ходи сюды.
А издалека голос звонкий: «кто там меня. Иду» - и шаги по коридору, и грохот трубки об стол, и тот же голос старухи ворчливый: «кто ж его знат, кто, должно жаних».
-Да. Я слушаю. Кто это?
-Здравствуй, Варя. Это Юра – и пауза зависла звонкая, бесконечная.
-Юра… - и совсем тихо, - я думала, что не позвонишь, почти четыре месяца прошло с того…
-Понимаешь, телефон твой, только сегодня нашел.
-Я ждала…
-Правда?
-Ну, правда, а что? Ты как сам?
-Да, все хорошо. Может, встретимся?
-Давай… завтра. Я завтра до трех работаю. В три подходи. Ах, да, ты же не знаешь. Магазин продовольственный на Варварке. Прямо на углу. Я выйду. Извини, очередь у меня в отделе, побежала. Завтра, в три.
Соображал долго, где находится эта самая Варварка. И как назло карты Москвы дома нет. Все же выяснил. Подумал еще, что этим козлам в городской думе делать нечего, как улицы переименовывать. Чем им Степан Разин помешал – переименовали в Варварку, а впрочем, ладно, черт с ними. И, потом, даже как-то… Варвара с Варварки. Есть в этом что-то, определенно.
***
Утром проснулся рано и до двенадцати слонялся по квартире. Потом залез в гардероб и достал черный костюм-тройку. Мать удивленно посматривала. Костюм стал немного тесноват – одевал его на выпускной вечер в школе, потом, когда в институт поступал, потом… да, пожалуй, и все.
-Далеко собрался? – мать в дверях. Не удержалась, спросила.
-Так праздник же, поброжу немного.
-Только не сильно поздно - как маленькому, а сама в уголках губ улыбку прячет, - и не сильно…
-Все нормально будет, мать. Завязал я. Все. Пошел я. И… и, с праздником тебя.
[justify]Поцеловал в лоб, чего давно уже не делал и вышел.