запрятали?! Забыл, как ночью такси ловили: никто не хотел везти, когда назад тащить ее приспичило!.. Забыл, как приняли нас за воров, когда в другой раз тащили ее по городу от Зины Малышевой?! Та полгода потом лечилась! Вся пятнами пошла. Удружили подруге! Всегда эта картина возвращалась на место! Даже когда трое батюшек из монастыря над нею читали и водой святой кропили, не помогло.
— Надоела ты мне, Клавка, вместе со своей дурацкой картиной! Суета сует! Давай телефон, позвоню, чтобы не приезжали! Нечего людей посторонних сюда втягивать! Не хочу, чтобы чужие люди в нашу жизнь вмешивались! Им рекламу подавай! Нам новая суета.
— Нет! Не буду звонить. Поздно… Пусть приходят! Пожалела, что тебе сказала. Надо было по-тихому…
— По-тихому!.. Черта лысого! Я вам дам — по-тихому! Я вам устрою… вальпургиеву ночь! Тебе и… этому, нарисованному! Я покажу вам, кто в доме хозяин! — словно взбесился Роман.
Вскочил с дивана, решительно вбежал в темную комнату, где висела картина «Поцелуй волны» в приличном резном багете, и в гневе сорвал ее со стены. В полумраке комнаты живо блеснули глаза нарисованного юноши.
Комната незаметно стала наполняться зыбким туманом с привкусом соли.
Роман выволок эту чертову картину на лестничную клетку. Клава не препятствовала ему. Из окна парадной он увидел, что во дворе дети разожгли большой костер и почувствовал себя триумфатором.
Роман, наверное, туда и решил тащить картину, но… Поскользнулся и загремел по лестнице. Тяжелая картина заскользила по ступенькам, настигла и накрыла собой Романа всего через один этаж.
На следующий день в ровно назначенное им время в квартиру Клавы позвонили Александр и Яна. Им, словно нарочно, долго не открывали.
Зато открыли соседнюю дверь. Соседка Клавы пояснила:
— Вы к Клавдии Егоровне?! Ее, наверное, нет дома. Вчера с Ромой — мужем ее — такое несчастье приключилось! На «скорой» в больницу увезли.
Наконец открыла и Клавдия Егоровна с заспанным лицом.
— Ох, это вы?! Совсем забыла, старая! Здравствуйте. Извините. Заснула. Всю ночь куролесили. Как назло, перед вашим приездом муж упал неудачно. Ничего, ничего, на вашем визите это не отразится! Проходите, проходите. Можете не раздеваться. Пожалуйста, сразу в ту комнату. Она там висит.
— Простите нас, ради Бога. Но раз уж мы здесь, Клавдия Егоровна, можно мы все-таки разденемся и побудем немного подольше?!
— Ну, хорошо, пожалуйста, — согласилась женщина. — Как хотите. Еще подумаете, что я не гостеприимная хозяйка. Она, картина, чужих просто не выносит. Зачем подвергать себя опасности?!
— Ничего себе. Так серьезно? — удивилась Яна.
— Если бы не так, милая девушка.
— Не беспокойтесь вы... Риск оправдан. Работа у нас такая. Ну-с! Где она? Показывайте! — Александр сделал вид, что им не раз приходилось иметь дело с подобными странными картинами.
Корреспонденты и хозяйка вошли в довольно запылённую комнату со старыми обоями. На центральном месте висело большое темное полотно, обрамленное хорошей резной золотой рамой. На нем, в классическом стиле, были изображены бушующий шторм, обломки корабля, за которые ухватился юноша с черными, полными скорби и отчаянья глазами, который из последних сил боролся за свою жизнь. Неуклюже была только выписана фигура девушки, по всей вероятности — образ стихии, увлекающей свою жертву в пучину волн. Она как бы наслаждалась последним поцелуем, исполненным ужаса смерти.
На лицах вошедших проявилось небольшое разочарование, вызванное, в общем-то, невысоким мастерством художника.
— Так вот он какой, поцелуй смерти! Волны то бишь. — спросил редактор невероятного журнала. — Как точно называется эта картина?
— Борис, мой брат называл ее «Поцелуй волны».
— Простите, но… что в ней такого необычного? — прищурясь, фокусируя взгляд на деталях полотна, спросила Яна. — Мы, я, например, не вижу. Извините.
— Нет, ничего. Я и сама… Ему, однако, удалось, я считаю, только собственное изображение. Все, кто знал Бориса, утверждают, что он здесь лучше, чем даже на фотографиях. — Клавдия взяла с орехового серванта старые фотографии. — Убедитесь сами.
На пожелтевших от времени фотокарточках был запечатлен статный юноша Борис со своей сестрой Клавой. Снимки были сделаны в разное время, начиная с раннего детства.
— Видный парень. А это, рядом, наверное, вы? — проявила, скорее житейский интерес Яна, неформально рассматривая фото.
— Двойняшки! Мы были с ним не разлей вода. Всегда вместе, всегда делом одним заняты.
Яне вдруг померещилось, что печальные глаза Бориса, того, что на картине изменились; в них словно появилась живинка.
— Люди завидовали нашим родителям,— продолжала печальная Клавдия. — Настоящая братская любовь у их детей, то есть у нас, понимаете? Редко так бывает. Но со временем наши папа с мамой тревожиться стали: вырастут их дети, как им личные судьбы устраивать? Не смогут ведь друг без друга жить — ибо две половинки они — сросшиеся души. Не приведи Господь!
— Надо же! — история Яне показалась очень трогательной.
Лично ей со своей родной сестрой Женей не удалось достичь должного взаимопонимания. И отношения у них были скорее дипломатические. Может быть, причиной была разница в возрасте?
— Печаль наших замечательных, во всех смыслах, родителей, храни Бог их души, оказалась напрасной, — продолжила сентиментальную историю своей семьи пожилая женщина. — Однажды мы гуляли с братом у моря. Погода была ужасной. Но люди искусства особенные люди. Вы не заметили? Есть в них какая-то неведомая простым смертным одержимость! Борис сильно тогда заинтересовался работой одного художника, который тут же, не берегу, как ни в чем небывало, писал свой шторм. Мне тоже понравилась картинка этого чудака-живописца. А в Боре, словно, огонь какой-то вспыхнул. Заболел, просто забредил живописью с того самого дня. Куда деваться?! Дело, вроде не плохое. И папа одобрил. Купили краски ему, мольберт, кисти разные. И Борю как подменили. Он все больше стал отдаляться от меня, от родителей и друзей. Вскоре я брата потеряла… Ушел... далеко, далеко... В себя...
— Удивительно. Как все бывает? — посочувствовала рассказчице Яна.
— По-всякому бывает, оказывается. Стал нервным каким-то. Одержимым! И не Божья искра засветилась в его глазах, а видать, дьявольское пламя!
— Зачем вы так?! Искусство от Бога! — поправил ее Александр, с интересом рассматривая тонущего юношу на картине. С совсем другим интересом, чем минутами ранее.
— Ой, не знаю, не знаю! Не все искусство! Наверное!
1939-й год не принес этой семье никаких особенных радостей. Но и горя она пока не испытала, несмотря на то, что творилось вокруг в стране. По всей видимости, папина работа оберегала их.
Не унималась только тревога от ежедневных газетных сообщений о новых и новых врагах народа, коварно проникших во все сферы жизни молодого еще социалистического государства, окруженного со всех сторон враждебным проклятым мировым капиталом.
Боря, похоже, по-настоящему увлекся живописью. «Ну и хорошо. Меньше стал знаться со своими друзьями — все больше дома, да дома, а то молодежь, знаете нынче какая?! До греха недалеко.»
В своей комнате, неприбранной и перепачканной красками стоял за мольбертом заросший щетиной юноша. Неистово махал он кистями и оставлял смелые мазки на значительном по размеру живописном полотне.
В гостиной, за овальным столом, покрытым белой скатертью, как всегда по воскресным дням, обедали Клава с отцом и матерью. На столе стоял один лишний прибор. Глава семейства был недоволен.
— Опять к столу не пришел! Вот я не понимаю. Мальчишка ведь! Успеет еще сто, тыщу картин написать! Впереди целая жизнь!
— Никогда бы не подумала… Вроде хорошо, что человек творчеством занялся. Способности проявляет… Радоваться бы! Но, честное слово, не нравится мне его новое увлечение. Парень в соседней комнате, а такое чувство, что он где-то далеко-далеко… — пожаловалась мать.
— Он не просто, мама, в себя ушел! — жаловалась Клава. — Он, по-моему, и от себя убежал! Весь зарос, опустился, не моется неделями. Не понимаю причину его сумасшествия… Искусство возвышает, облагораживает человека. Искусство радовать должно. А это что?!
— Нам бы тоже, понимаешь, не переборщить. Вдруг дар, талант у парня открылся! Кто знает, как это у других бывает? — вступился отец за своего любимца. — И другое нужно учесть. Вы вот, не понимаете, — а мужчины другой природы, чем женщины. Для них работа важнее всего на свете.
— Боюсь — что-то другое! — Клава вышла из-за стола, обтерев тарелку последним кусочком хлеба. — Андрей Константинович — наш школьный учитель рисования — таланта у Бори не обнаружил… категорически!
Она тихонько приоткрыла дверь в комнату Бориса и осторожно подкралась к нему сзади. Молодой художник был чрезвычайно поглощен своей работой. Из пучины волн на полотне проявлялись уже нечеткие контуры обнаженной женщины.
— Братик! Боря, может быть, оторвешься ненадолго? Я, например, поела и уже все, к сожалению, остыло. Зачем отца обижаешь? Он ведь так редко с нами обедает. Всю жизнь на работе. ...Ой, это что за женщина такая? Русалка, что ли?!
Борис метнул на нее презрительный взгляд и ответил крайне раздраженно. Даже затопал ногами.
— Сколько раз говорить?!.. Когда это кончится?!.. Когда я работаю! Не сметь, не сметь! Пошла вон, отсюда! Вон! Подглядываешь! Комментарии свои идиотские еще делаешь! А потом краски пропадают! Зачем ты их воруешь?!
Он больно схватил сестру за руку и с остервенением вышвырнул девчонку за дверь.
— Не брала я! Только один разок! …Я вернула, правда деньги нашлись только на акварель в тюбиках... — заплакала Клава. — Всякий, хоть маломальский художник тебе скажет, — важны не качество краски, а конечный результат! Понял ты, чудовище морское!
Через мгновенье к ней из своей комнаты выбежал разъяренный Борис. Клава закрылась от него руками, завизжала и забилась в угол, ожидая оплеухи. На брата это произвело неожиданное впечатление. Он прежде никогда в жизни, даже дурным словом, не обижал своей дорогой сестренки.
Ярость улетучилась и теперь, уже по-прежнему
