добрый Борис, стал перед Клавой на колени.
— Клава, Клавушка, Клавдюха, милая моя сестренка, прости! Ну, пожалуйста! Пожалуйста! Прости меня, негодяя! Сам не знаю, почему таким бешеным становлюсь! Она… картина эта… словно жизнь мою высасывает по частям. Я борюсь, но ничего не могу поделать с собой. Понимаешь, сестренка? Но, нет, правда и выше наслаждения, чем творить, стоя перед ней.
Отец с матерью только молча покачали головами, наблюдая за этой сценой. Борис заметил это и подошел к столу. Мать хотела было налить ему супа, но сын остановил ее жестом.
— И вас всех извел. Простите… Затмение дьявольское! Давно мы не разговаривали по душам. Жаль. Очень жаль... Ты разве не знаешь, папа, что наших почти всех арестовали? Друзей моих. Володю с Иринкой, Славу Матвеева, Калину. Ты разве знаешь, папа, как их бьют там! — показал он в глубину темного коридора.
В коридоре, нарочито для всех входящих в эту квартиру, на самом видном месте, висела тяжелая шинель отца с ромбиками на малиновых лычках.
— Бьют?! Что за вздор?! Откуда ты знаешь?! Откуда тебе это известно?!
— Известно, папа! Неужели вы все там верите, что Петрик, которому шестнадцати не исполнилось, который без своих толстенных очков шагу не может ступить, готовил покушение на секретаря ЦК ВКПб?! Смешно! Нет, впрочем, не смешно! Отвратительно! Если у вас там, в Большом доме, только по головке гладят, как тогда нашего Петрика можно было арестовать?! А потом… Все люди говорят… Страх, страх, царит повсюду! Невыносимо! Невыносимо стало жить в нашей стране!
— Молчать! Тихо! Борис, умоляю… пиши лучше свою картину. Прошу тебя, сын… зашипел отец, озираясь по сторонам а потом тяжело вздохнул.
Борис зло ухмыльнулся, схватил свое перелицованное пальто с вешалки и выбежал из квартиры.
Прошла неделя. Мать тревожно ходила по комнате, отец читал в кресле своего кабинета газету «Правда», отвлекаясь на сообщения радио. Клава с волнением крутила ручку радиоприемника из которого слышался знакомый голос Левитана. В семье назревал серьезный разговор.
— Страна Советов, под руководством великого вождя всех народов товарища Сталина, осуществившая гигантский скачок из тьмы веков… — выспренне читал бравурный текст любимый миллионами диктор.
Отец отбросил газету на пол.
— Не могу же я, в самом деле, подключить своих сотрудников к его поискам. Поймите, вы наконец, — это очень опасно. Ты понимаешь, мать, чем это попахивает?! Если он скрывается, значит, чувствует за собой вину.
— А может… наш сын арестован?!
— Исключено! Я не последний человек в своем ведомстве. Мне бы первому доложили… Отсиживается наверное, у своего Михи Филимонова или у Петропав-ловских, на даче.
— И ты не удосужился, ты не проверил, папа?.. — упрекнула его дочь со слезами на глазах.
— Дочка… Пойми. Я сам… Поверь, все будет хорошо… — оправдывался перед своей девочкой ответственный работник НКВД. — Ремня бы ему следовало всыпать.
Раздался прерывистый звонок в дверь. Все затаились и с замиранием сердца посмотрели в темноту коридора.
В коридоре, под шинелью три дня назад появился небольшой чемоданчик.
Еще один звонок. Мать встрепенулась и побежала открывать.
В комнату ввалился запыхавшийся Борис. Мимо сестры и родителей он стремительно прошел в свою комнату, не снимая одежды, и захлопнул за собой дверь.
Подошел к мольберту, сбросил пальто на пол, и не отрываясь ни на миг от картины начал творить с неистовой улыбкой на лице и с пламенем в темных очах.
Так продолжалось до самого вечера. И никто не посмел потревожить его, — такое сильное поле источал он вокруг себя.
Наконец, Борис зловеще улыбнулся, и ему показалось, что его странная колдовская работа близка к завершению.
Часы пробили девять вечера, когда Борис вышел с улыбкой из своей комнаты.
Все в ожидании сидели на диване.
— Родные мои! — неожиданно для всех начал он. — Простите, вашего блудного сына. И дайте немного поесть. Только, пожалуйста, ни о чем не спрашивайте.
Он жадно хлебал суп и чай, откусывая большие куски хлеба. Семья тихо наблюдала за ним, покуда он не поднял глаза.
— Да, я попросту струсил, сбежал! Нервы не выдержали, когда узнал, что арестовали Шурку Вичинского вместе с его отцом. Я спрятался. И, как самая последняя подлая тварь, затаился на даче у Петропавловских. Я хотел сам, добровольно… явка с повинной…
— Что ты несешь?! Какая явка с повинной?! Какой из тебя враг народа?! Ты… болен, сын!
— Пусть будет по-твоему… болен! Да, болен! …Но, поймите. Не мог я не закончить своей работы!
Борис убежал в свою комнату и через мгновенье явился со своей влажной еще картиной.
Всех обдало холодом от этого полотна, навевающего ужас.
— Вот она! Мой «Поцелуй смерти»! Поцелуй волны. На долгую и вечную память вам обо мне! Паршивыми красками! …Без имени автора! Ведь оттуда не возвращаются?! Правда, дорогой папочка?!
Громкие бесцеремонные шаги в подъезде, казалось, услышали во всем доме, возле которого остановился минуту назад черный автомобиль с Литейного. Звонок в дверь. Отец неприятно поморщился, и все понял. Жизнь катилась по откос. Мать и Клава ощутили сильнейшее беспокойство. Они теряли своего Бориса. Теряли навсегда. Печальный, мучительный взгляд его глаз никогда не покидал их с той минуты.
Наши герои стояли перед картиной, наполненной уже совсем другим для них смыслом, и слушали со слезами на глазах рассказ пожилой женщины.
— Бориса мы больше, конечно не увидели. Оттуда, как правило, не возвращались. Отца по приговору военного трибунала, по пятьдесят восьмой статье, расстреляли позже, под Новый, сороковой год! И какая-то сволочь, то ли из его окружения, то ли из написавших на него донос, а может... подсунула нам под дверь новогоднюю открытку с этим известием.
— Как это?! — с тяжелым сердцем осторожно спросила Яна.
— А так, вот... Так и написали: поздравляем, мол, предателей и врагов Советского народа с Новым годом, в котором уже не будет места таким людям, как наш брат и отец.
Меня выгнали из школы. И пришлось работать на тяжелом вредном производстве. Полвека молча. Да что рассказывать, в одной стране ведь живём.
В дверь позвонили.
Клава обернулась на звонок и выронила платок, мокрый от слез.
— Вот так и позвонили. Как сейчас. До сих пор стоит в ушах этот жуткий пронзительный звонок. Извините. Пойду открою.
В коридоре из-за входной двери появился Андрей со странным человеком небольшого роста, лысоватым, лет сорока. Это был Вадим Росляков, — специалист по биоэнергетике.
Вадим не здороваясь, деловито вынул из своего несолидного мятого портфеля биорамку — изогнутую особым образом обычную вязальную спицу.
— Странная квартирка. Не находите? — обратился он к старой седой хозяйке. — Тут что-то есть! Совсем необычное! — спица неистово завертелась в его руке. — Ого! Да тут такие дела творятся!
Вадим поставил свой портфель на тумбочку и осторожно вытащил из него тетрадь и странного вида прибор из черного металла. Подождал, пока прибор произведет должное впечатление на окружающих. И не дождался.
— Ваш, английский, Эндрю! — еще раз поднес он диковинку к непроницаемому лицу корреспондента, русскому по рождению, национальности и проживанию. — Филиппа Байера из Экзетера изобретение! Сила! Он его в Стоунхендже на мегалитах испытывал!
Клавдия Егоровна беспомощно развела руками, вытаращившись на пришедших.
— Товарищи, а вы, собственно, откуда? Вы с журналистами?!
— Извините, Клавдия Егоровна, не предупредил, — извинился главный редактор. — Это Андрей Палей — радиорепортёр Би-Би-Си, наш коллега. А это Вадим Росляков — сотрудник нашего исследовательского научного бюро. Без пяти минут, как доктор уфологии.
— Привет, женатик! Ты что, отдел научных исследований учредил?! Не знал. Когда?! — еле выдавил из себя Андрей.
— Формальность. Хорошо, пусть будет с сегодняшнего дня. Почему ты так долго не появлялся, друг?.. — протянул ему руку Александр.
Яна кивнула, переминаясь у двери с ноги на ногу.
— Ближе к делу! — скомандовал Андрей, руки не подал и повернулся к хозяйке. — Можно ее увидеть? Куда пройти?
— Прямо и направо, — сам показал рукой направление Вадим.
— Ты здесь был уже? — удивились все вместе журналисты.
Вадим вжал голову в плечи, исподлобья оглядел потолок и стены и уставился на спицу.
— Был?! Совсем не обязательно здесь быть! Смотрите на спицу. Туда показывает. Кстати, вообще нужно поскорее отсюда уходить. Аномалия активизируется, чувствуете холод?
Необычный прибор Вадима замигал частыми красными огоньками.
Яна схватилась за голову при очередном взгляде на «Поцелуй смерти» и… рухнула, как сноп, на паркетный пол.
Ребята опешили. Клавдия Егоровна подбежала к Яне, и приподняла ее за плечи.
— Господи, Боже мой!
Она стала быстро крестится. Потом обратилась к невидимой сущности в сторону картины.
— Зачем ты так?!
Александр и Андрей с Клавдией схватили Яну и вынесли ее из комнаты. В комнате появился едва заметный зыбкий туман. Вадим спешно вытряхнул содержимое портфеля на пол, как обычный сантехник у прорванной трубы. Погрызя ноготь, исследователь паранормальных явлений соединил в замысловатую систему маленькие зеркала и какие-то разноцветные проводо;чки.
— На меня словно тяжелая волна прямо из картины обрушилась. И… Он… Борис… Из его глаз — чудовищная энергия, — сбивчиво рассказывала Яна очнувшись.
— Ничего подобного не видел. Читал про нечто похожее у Рэя Гринберга в отчетах по аномальной энергетике. Но такого… Забавное полотно, — доложил Вадим, выйдя из таинственной комнаты.
Хозяйка виновато подала Яне стакан с водой.
— Простите, ребятки. Сами напросились! — Клавдия Егоровна с уважением посмотрела на Вадима. — Что пропишете, доктор? Какое лекарство принимать от подобной живописи?
— «Доктор» — сильно
