сходу сыграл тут свою самую отрицательную роль: значительная часть интеллигенции почти сразу отказалась от сколько-нибудь весьма серьезной поддержки государства, которое именно само вот и довело народ до такого откровенно варварского состояния.
При этом Николая II до чего нередко представляли виновником буквально всего — не только собственного бессилия, но и грехов подданных, включая тех, кто вовсе не был примером гражданской добродетели.
И все же последнему государю вполне еще следует полностью сторицей воздать именно по заслугам: в деле самого так никак вовсе не мудрого расшатывания собственного трона он действовал яростно и последовательно — пусть и скорее по слабости, чем по злому умыслу.
Дума же едва ли была чем-либо действительно большим, нежели чем вшивой имитацией хоть сколько-то вполне настоящей демократии.
Дискуссии в ее стенах зачастую превращались в пустую говорильню: много слов, мало действий, и почти так никакой способности заниматься действительно чем-либо вполне насущным и важным.
Более того — сам царь охотно поощрял и раздувал эту сутолочную болтовню, используя ее как предохранительный клапан: пусть шумят, лишь бы не управляли.
Характер Николая II проглядывает даже в мелочах — в том, как он смеялся, как отвечал, как мстил, как легко увлекался чужим влиянием.
Два свидетельства человека, знавшего его с детства, достаточно во всем более чем безупречно показательны.
И. Сургучев, «Детство Императора Николая II»:
«Жорж однажды похвалился, что он может показать, как маме кланяется Хоменко, но условие: мы должны съесть по пол-ложки песку. Я отказался, но Ники с заранее смеющимися глазами съел и к вечеру был болен, и пришлось вызвать Чуку вера. В «игральной» комнате всегда была горка песку».
«Что это? Откуда яма? Кто допустил?!
Теперь догадываюсь, что у него промелькнула мысль: не было ли здесь покушения на детей?
Но Нику снова схватил хохотун, и он, приседая, чистосердечно объяснил отцу все: как я вчера поколотил его за шар и как он мне сегодня отомстил.
Великий Князь строго все выслушал и необыкновенно суровым голосом сказал:
— Как? Он тебя поколотил, а ты ответил западней? Ты — не мой сын. Ты — не Романов. Расскажу дедушке. Пусть он рассудит».
В этих сценках явно видна вся нервная основа личности грядущего царя: безвольность, соединенная с хитростью; легкая внушаемость и одновременно умение всячески лавировать из стороны в сторону вовсе избегая четкого и ясного ответа.
При таком государе страна с неимоверно архаичной, совсем уж безотчетной системой самодержавия более чем неизбежно начнет всячески так во все стороны более чем сходу расползаться.
Если верховная власть никак не держит в руках бразды правления, кто вот тогда вообще станет ревностно соблюдать закон?
Тут же разом пойдет своим ходом тот самый более чем беспринципный и беспардонный грабеж доселе никак не до конца еще разворованных государственных средств, и вполне так естественно начинается самая беспрестанная грызня и междоусобица.
Причем главное все — это принимает именно тот особенно скандальный, театральный характер: обсуждается на всех уровнях громко, осуждаются грозно, но живут люди при это совсем уж по-прежнему.
И тот еще чисто показной либерализм последних лет царской власти никак не смягчил нравы — напротив, обострил язвы.
И если мир таков, то отчего тогда всем и каждому ныне стесняться?
Правда тот еще чиновничий произвол был и некогда ранее, но при последнем беспомощном самодержце он стал в особенности невыносимым даже и для всякого светского общества — отсюда и его двоякое отношение к революции.
Будь та власть хоть сколько-нибудь дееспособной, волнение постепенно бы само собой стихло.
Но вера — особенно так считай вот по-детски наивная — держится до конца.
И кстати, машина законодательного крючкотворства — не большевистское изобретение.
Большевики во многом именно так явно наследовали привычку той еще дореволюционной системы: обещать на бумаге и не исполнять в жизни. Толстой в «Войне и мире» формулирует это афористично:
«Законов много, исполнять некому старых. Нынче все законы пишут, писать легче, чем делать».
Салтыков-Щедрин говорит о том же в «Истории одного города»:
«…страсть к законодательству приняла в нашем отечестве размеры чуть-чуть не опасные… канцелярии кипели уставами… и каждый устав весил отнюдь не менее фунта».
Производить мертворожденные законы значительно проще, чем соблюдать кем-то давно написанные.
А если к тому же можно вот до чего еще тихо ворочать казенными деньгами — тем более.
Главное — слушаться всякого над собой начальства и держать ухо востро.
Именно это — бездумная исполнительность, самая исключительная зависимость от всякой «барской воли», культ начальника — веками становились привычкой всякого служащего в российском государстве, однако нечто подобное никак не было «пороком всего народа».
Да и сам лейтмотив русской жизни: «Барин приедет — рассудит»,
прежде всего вырос никак не из врожденной покорности серых масс, раз главным тут было как раз-таки само вот наличие тех самых исторических и географических условий всего российского бытия.
А именно той самой до чего постоянной угрозы из открытых степей, то есть говоря поконкретнее всех тех сколь беспрестанных набегов, чему крайне во всем поспособствовало самое полное отсутствие каких-либо естественных преград.
И ведь та до чего суровая консолидации всех имеющихся сил более чем явственно требовала до чего необычайно сильного кулака.
А следовательно для того чтобы он был в наличии нужен был главарь и ее воля должна была решать абсолютно все и никак иначе было бы попросту явно никак уж совсем не спастись.
Да это дух азиатчины, но Россия страна многоплановая и азиатского в ней куда только до чего еще значительно больше чем всякого европейского.
При этом Запад приносил свои большие соблазны — красивые идеи, радужные мечты о жизни без власти и принуждения.
Но мечтающие об анархии как о «каменном веке всеобщего счастья» обычно напрочь при этом забывают одну ту крайне простую вещь: вместе с отсутствием власти там были голод, болезни и смерть от зубов хищников.
Ну а социальная среда была другой разве что лишь по масштабу, а не по всей ее истинной природе.
Та природа всегда неизменна ее никак не меняют те чисто внешние новые декорации.
А из этого само собой следует, что Европа нового времени попросту вот сумела явно иву ретушировать свою дикость — покрыть ее лоском, правилами и институтами.
Россия же, стоя на широком перекрестке всех дорог, впитывала и восточное, и западное — порой вот только без европейской практичности и без выработанной до чего еще строгим этикетом привычки ко всякому вот взаимному уважению.
Однако под маской благочестия тут всегда таится целая буря страстей так и раздирающих души на части исключительно личных интересов.
И кое-кто в России это явно не перенял оставив при этом за собой право на самую полнейшую иррациональность своего чисто азиатского мышления.
То есть став мысленно будто бы вполне полноценными европейцами некоторые люди по сути своей так и остались в тени всех своих чисто азиатских предрассудков.
А нечто подобное и создает самую взрывоопасную смесь общественного духа.
Принимая чисто воображаемое за действительно существующее кое-кто решил преобразить крайне невзрачные реалии окружающего мира в нечто удивительно прекрасное, но однако никак вот вовсе нежизнеспособное.
И главное все это создавалась и создавалось внутри тех сколь блестящих, но крайне безалаберных умов и жаркие споры шли разве что о деталях грядущего бытия.
И тут в дело шли книги они разом так совсем вынимались из своих крайне узких рамок и становились чем-то чисто так всеобъемлюще еще заранее верным.
Слишком так некоторые интеллектуалы любили западные концепции и они их запросто вот наспех напяливали на те чисто азиатские российские просторы.
Эта же слепая преемственность проявилась и в политике: вместо того чтобы строить снизу — местное самоуправление, автономные выборные советы, реальные общинные институты — Россия пыталась копировать европейскую форму власти, создавая столь нестройно гудящую осиным роем Думу.
На Руси почти не было устойчивой традиции таких институтов; яркое исключение — Новгородское вече, уничтоженное царской недюжинной силой.
Зато затем после сущего развала старой авторитарной власти до чего еще сходу возникли «органы рабочих и солдатских депутатов» — в действительности рваное племя самодержцев из окопной пыли столь усердно, паразитировавшее на крови пролитой народом во времена Первой мировой.
Эти «деятели» довольно многое творили разве что ради того одного: наслаждаться бы и наслаждаться сущей анархией, демагогией и беззаконием, прикрываясь как фиговым листочком властью, что вот сама так и свалились им в их самые нечестивые руки.
Армия оказалась обезглавлена, страна — разболтана.
А пришедшая затем большевистская власть стала паутиной: железная дисциплина там, где выгодно, и хаос — где вот никому ни за что вовсе так не нужно отвечать.
И главное всему этому предшествовало, а во многом и способствовало именно создание Думы, чья риторика воспринималась толпой как обещание «вольной жизни» без каких-либо вообще ограничений.
Ну а царство, где главным был некто всесильный более вообще ныне никак не существовало.
При таком слабосильном царе каковым был Николай Кровавый весь тот до чего вдоволь имевшееся разброд только лишь ускорял погибель империи — особенно на фоне вовсе вот бездарно проигранной японской войны.
И только такой совсем бесталанный самодержец — самоуверенный, внушаемый, бездумный в решениях — мог ввергнуть Россию в новую войну: на этот раз против Германии, будучи сам как-никак так женатым на немецкой принцессе.
Впрочем, простому обывателю были на редкость безразличны генеалогические древа.
Его раздражало другое: императрица — «из вражеских земель».
А между тем в старой России в царице видели заступницу — и вот заступница оказалась уроженкой страны противника, тогда как солдатам нужно было умирать в войне, цели которой они явно не понимали.
Правда поначалу война могла уж еще показаться «нужной», но она совсем излишне затянулась, превратившись в мясорубку.
У Алексея Толстого в «Хождении по мукам» это схвачено более чем предельно же точно:
«— А что, скажите, из вашей деревни охотно пошли на войну?
— Охотой многие пошли, господин.
— Был, значит, подъем?
— Да, поднялись. Отчего не пойти? Все-таки посмотрят — как там и что. А убьют — все равно и здесь помирать…
— А разве не страшно воевать?
— Как не страшно… конечно, страшно».
Николаю II тоже, вероятно, было в самом начале войны сколь отчаянно страшно.
Но главным для него, похоже, был страх за собственное доброе имя.
Он совершенно не понимал всего того довольно же простого: прагматичный политик найдет тысячу способов не выполнять устные обещания — и при этом весьма постирается остаться в рамках более-менее благородной игры.
Политика неизменно потребует самой отчаянной гибкости.
И та действительно настоящая
