известной мере вполне так открыто для тех, кто готов глядеть на него без всякой же тени сколь уж весьма только милых чьему-либо сердцу иллюзий.
Однако для до чего еще многих блаженные сны куда приятнее реальности, увиденной без «розовых очков» большой литературы.
Однако стоит лишь явно начать постоянно смотреть через них — и мир утрачивает свой настоящий объем, становится плоским и упрощенным, теряя свою трехмерность.
И дело здесь вовсе не в том, что высокие идеалы явно уж противоречат всякой житейской сметке.
Скорее — в том, что любая теория почти так всегда опережает практику, плетущуюся за ней далеко в хвосте.
И именно потому по-настоящему удачные социальные эксперименты могут быть результатом одних лишь весьма тщательно продуманных и до самого уж конца взвешенных действий, выработанных лучшими умами своего времени.
А вот из-за той чрезмерно же молниеносной горячности морально незрелых индивидуумов неизбежно так затем разгорается один лишь гиблый пожар — пожар, который гасит свет и в домах, и в душах, после чего на пепелище некогда великой империи и воцаряется одна лишь та сколь всепоглощающая тьма.
Испепеляя прошлое зло, революция столь же безжалостно уничтожает и всякое доселе имевшее место добро.
Да и само человеческое благо заключается никак не в тотальном истреблении чего-либо чрезвычайно зловредного, а в его самой так постепенной и разумной модернизации.
Для вполне полноценного оздоровления общества необходимы именно так созидательные процессы, а не судорожные встряски и разрушения.
Пролитие людской крови вещь оправданная лишь тогда, когда идет священная война за всю свою более чем доподлинную независимость от некоего внешнего агрессора.
Но коли речь пойдет о том самом до чего давно сложившемся укладе общественной жизни, следует ясно так вполне сходу же понимать: только плавные, продуманные изменения способны действительно вполне улучшить судьбу как отдельных людей, так и всего государства в целом.
И совершенно не важно, происходит ли это в заводской столовой или на политической кухне огромной империи.
Никакие лихие государственные перевороты не способны переконструировать саму структуру социальных отношений внутри давно уж веками вполне так отлаженного общественного механизма.
Равно как и никакие философские доктрины не в силах изменить быт и мышление простых обывателей — равно как и тех, кто над ними стоит.
Стоит устранить одних — и вскоре появятся другие, зачастую куда только похуже прежних.
Потому что ничего более «гениального», чем грубо и безоглядно повернуть жизнь вспять, власть серой толпы выдумать попросту вот никак явно так не способна.
И именно поэтому сразу после захвата Зимнего дворца большевизм сколь незамедлительно приступил к самому так тугому завинчиванию всех гаек, уничтожая в зародыше любую возможность хоть сколько-то действенного сопротивления.
В этом, кстати, и заключался весь их подлинный прагматизм.
Во всем остальном коммунистический строй явно напоминал деревенского дурня, лишь вчера слезшего с печи, — и не более того.
И если бы данная насквозь лишенная поддержки мыслящего слоя «всемирная диктатура» нисколько не прибегла ко всему тому безумно ожесточенному репрессивному механизму, она сколь уж вскоре более чем явно тогда оказалась, считай навеки ведь сметена Белым движением, а потому и сама собой разом осталась в истории именно как большевистский мятеж эпохи полного безвластия.
Однако Россия того времени была чересчур уж разодрана между самыми разнородными силами реакции, а потому и стала бы легкой добычей любого тиранического проекта — будь он левым или, при ином стечении обстоятельств, правым.
Важно было лишь правильно подобрать ключик к широкому общественному сознанию; направление же поворота при этом оказывалось разве что делом техники и чьей-то личной ловкости.
И неслучайно одним из первых шагов Временного правительства, уже отныне напрочь лишенного царской опеки, стала та самая мартовская амнистия отпетых уголовников.
Ее прямым и неизбежным следствием тогда уж и оказалась самая полная дестабилизация общественного порядка — как в стране в целом, так уж в особенности в ее обеих столицах.
И все это было некогда осуществлено с одной-единственной целью, а именно чтобы народ как можно побыстрее «образумился», перебесился — а затем в кротости и покорности сам вот попросился обратно в хомут.
Главное же заключалось в том, чтобы он впредь никак не рвался более с цепи.
Жесткое идеологическое ярмо было найдено очень даже вот вскоре, и Россия оказалась превращена в огромный острог, тюремщики которого в своих мечтах простирали его пределы до масштабов всей планеты.
Однако у «проклятого буржуазного прошлого» вскоре нашелся весьма весомый, внушительный и по-настоящему устрашающий ответ.
Фашистская дикость как культ стала наиболее так действенной противоположностью красочной риторике о всяком близком и светлом грядущем.
Гитлеризм возник в середине XX века как своеобразные «антитела» старого мира против коммунистических сказок о всеобщем счастье.
Разумеется, фашизм как идея оформился раньше: его корни уходят в романтические и националистические увлечения германской литературы XIX столетия.
Но он никогда не обрел бы столь фанатичных сторонников среди умных, образованных и дьявольски расчетливых людей, если бы историческая почва не была к этому более чем верно так заранее еще подготовлена.
Исторический факт полностью остается самим вот собой: ну а будь это иначе, еврейский народ не потерял бы в ходе Холокоста добрую треть от своего общемирового числа.
Единственным исключением здесь был сам бесноватый ефрейтор — Адольф Гитлер, гений серой толпы, более чем безошибочно чувствовавший психологию униженных масс.
Обнищавший немецкий народ слушал его как спасителя — так же, как российская толпа внимала словам попа Гапона в 1905 году.
Толпа пластична, как воск, и в руках таких магов-изуверов она принимает любую форму, если ей пообещать скорое и самое безбедное будущее.
Но подобные обещания всегда предназначаются совсем не для всех, а лишь для «избранных».
Серой массе внушается, что именно она и есть та избранная часть общества, тогда как прочие — всего лишь грязь под сапогами, вполне потому подлежащие уничтожению ради общего блага.
Напомним: по плану Барбаросса предполагалось оставить в живых не более двух–трех миллионов русских.
Именно это и намеревался воплотить фюрер после окончательной победы фашизма хотя бы на евразийском континенте.
Немцы не бросают слов на ветер.
Если бы война была выиграна, печи Освенцим не остановились бы, после того в Европе кончились бы все евреи, раз уж затем в них столь же методично отправлялись бы в почти полное небытие славяне, арабы, негры.
Оставшиеся в живых, содержавшиеся как скот, еще может и позавидовали бы тем безвременно усопшим.
Правда сегодня найдутся люди, что будут уверять, что «цивилизация» никогда вот не допустила бы полного уничтожения русского народа.
Однако уж достаточно будет прочитать воспоминания тех, кто вернулся из ада советских лагерей, и задать простой вопрос:
как просвещенная Европа смогла закрыть глаза на сталинскую коллективизацию, унесшую миллионы жизней?
А между тем стоило лишь пригрозить разрывом дипломатических отношений — и эту коллективизацию пришлось бы свернуть или хотя бы смягчить.
Но Европа предпочла никак не замечать всего того где-то там совсем вдалеке право или неправо происходящего.
И сегодня далеко не все действительно готовы вчитываться в свидетельства своей эпохи.
М это при том, что за всю историю цивилизации еще не существовало столь централизованной и возведенной в ранг добродетели ненависти, оставившей столь глубокий след в человеческих душах.
Да и вообще для многих интеллигентов вся та совершенно негативная история XX века сводится разве что к неким «черным пятнам», вроде 1937 года, будто бы весь тот кровавый террор не начался уже в 1917-м.
А между тем анализ этой мясорубки лишь увеличивает число жертв — включая тех, кто явно перестал быть людьми.
Народы, населявшие шестую часть суши, в то самое время более чем безжалостно уничтожались как самобытные общности, чтобы уж превратиться затем в совершенно обезличенную массу рабов безо всякой памяти о своем первоначальном родстве.
Андрей Платонов в «Котловане» писал об этом предельно откровенно:
«Мы должны бросить каждого в рассол социализма, чтобы с него слезла шкура капитализма…»
Фашисты планировали осуществить нечто подобное в отношении неких других народов.
Коммунисты же с деловой хваткой осуществили это над своим собственным.
Были уничтожены или морально сломлены довольно многие национальные поэты.
Кто не желал участи Осип Мандельштам, вынужден был писать дифирамбы режиму — как это произошло с Пабло Тычиной - хорошим украинским поэтом, человеком, отлично знавшим 6 языков.
Этот всем своим мозгом интеллигент начал тогда писать стишки типа:
«Трактор в поле дыр, дыр, дыр мы усi стоiм за мiр»
Нацисты лишь начали уничтожение польской интеллигенции.
Большевики же стали для них самыми лучшими учителями.
Причем как и понятно германская буржуазия до смерти боялась красного демона большевизма.
Ну а потому и приняла вполне соответствующие меры.
Как о том метко заметил Евгений Шварц:
«Единственный способ избавиться от драконов — это иметь своего собственного».
И ясное дело германская буржуазия и обрела такого дракона из дикого ее страха пред красным.
Ну а далее все же понятно.
Абсолютная власть развращает даже и наиболее достойных; что уж она тогда будет способна сделать с негодяями, до самых зубов вооруженными своей единственно верной идеологией?
Теории Карла Маркса и Фридриха Ницше, переосмысленные экстремистами, стали оправданием диктатур, не знавших аналогов в истории.
И пусть среди их исполнителей были хорошие люди — дорога в ад, как известно, вымощена благими намерениями.
И все это было некогда осуществлено с одной-единственной целью, а именно чтобы народ как можно побыстрее «образумился», перебесился — а затем в кротости и покорности сам вот попросился обратно в хомут.
Главное же заключалось в том, чтобы он впредь никак не рвался более с цепи.
Жесткое идеологическое ярмо было найдено очень даже вот вскоре, и Россия оказалась превращена в огромный острог, тюремщики которого в своих мечтах простирали его пределы до масштабов всей планеты.
Однако у «проклятого буржуазного прошлого» вскоре нашелся весьма весомый, внушительный и по-настоящему устрашающий ответ.
Фашистская дикость как культ стала наиболее так действенной противоположностью красочной риторике о всяком близком и светлом грядущем.
Гитлеризм возник в середине XX века как своеобразные «антитела» старого мира против коммунистических сказок о всеобщем счастье.
Разумеется, фашизм как идея оформился раньше: его корни уходят в романтические и националистические увлечения германской литературы XIX столетия.
Но он никогда не обрел бы столь фанатичных сторонников среди умных, образованных и дьявольски расчетливых людей, если бы
