факты против нас — тем хуже для фактов» стало едва ли не формулой всей той новой большевистской эпохи.
Между тем до того самого кровавого разлома революции во владении зажиточного, по-настоящему работящего крестьянства была вот именно своя родная земля.
И было у тех людей вполне искреннее желание — без всякой идеологии — обрабатывать данный им Богом надел в поте лица.
И они это делая вполне обходились безо всяческих бесконечных отчетов районному начальству, без победных рапортов о «выполненной посевной».
И, что особенно показательно, успевали они это сделать всегда вовремя — без битв за урожай и без окриков кабинетных бюрократов именно что заставлявших колхозников через силу все-таки выходить в поля.
Причем те праведные еще дореволюционные труженики до седьмого пота пахали в поле совсем не из-под палки и не за жалкие трудодни вместо живых денег.
И те работящие люди были вовсе не «кулаками», а крестьянами, крепко стоявшими на ногах и умеющими жить достойно — по-человечески.
Ну а всякая голь перекатная, напротив, ютилась в покосившихся избах совсем не потому, что ее кто-то там угнетал, а только потому, что она не умела и не хотела трудиться вполне вот всерьез и как надо.
Совсем не лишне будет напомнить: при царе Россия кормила своим зерном пол-Европы.
Колхозным кнутом и мизерной платой — да еще и не деньгами — Советская власть подобных результатов не добилась бы попросту вот никогда.
И тем наиболее наилучшим азотным удобрением во все времена был вот и оставался тот самый обычный навоз — продукт естественный и не требующий ни грандиозных заводов, ни «великих строек».
Автору этих строк по личному опыту известно: в СССР к коровнику иной раз и подойти было невозможно — все утопало в этом самом удобрении, — в то время как заводы исправно производили миллионы тонн химической отравы.
И все же качественного зерна для хлеба и водки хронически при этом явно вот не хватало.
А потому все это былое золото широчайших российских просторов в сколь до чего огромных объемах и стали вот закупать у рачительных канадских хозяев.
Отрицать сам факт закупок стало ныне попросту уж невозможно — его просто переименовали: зерно объявили «фуражным» и объяснили покупку некими «стратегическими нуждами оборонной промышленности».
А между тем фуражным в действительности оказывалось именно советское зерно: для хлеба и спирта оно вот никак совсем не годилось.
Да и вообще избавила ли большевистская власть крестьянина от «рабского труда на чужого дядю»?
Нет ни в едином глазу ничего подобного вовсе вот явно совсем уж не произошло.
И почему — это тогда он этого своего освобождения так ведь явно и не оценил?
Зачем — это ему в самом начале 1920-х и вправду понадобилась вся та до чего чудовищная по всем своим масштабам «Антоновщина»?
И уж не оттого ли, что землю ему по декрету дали разве что как есть исключительно так чисто же формально.
Раз все, что она порождала, принадлежало кому вот угодно, только не человеку, работавшему на ней без всяких выходных и продыху.
А теперь их требовали кормить город без всякого должного воздаяния за их исключительно тяжкий и беспрерывный труд.
И ведь ясное дело, что крестьяне вовсе не были бессердечны: им было никак не все равно, что в городах люди пухнут с голоду.
До чего характерное свидетельство дает Михаил Пришвин в своих дневниках:
«Кто может заставить нашего мужика, среднего трудового крестьянина, отдать свой хлеб последний в руки людей, которым он не доверяет, примеры ужасной расточительности которых прошли у него перед глазами?
Мы знаем хорошо: если обратиться к их совести, растолковать им ужасное положение — они отдадут запасы. У них есть чувство Родины, России.
Но как отдать “человечеству”, которого крестьянин не знает, через комитетские руки?»
А в этих самых «комитетских руках» и засели люди-паразиты, мгновенно отъевшие немалые рыло на всякой до чего только слезливой демагогии.
И нет в том сомнений: все съедобное у крестьянина было той продразверсткой практически выметено совсем подчистую — до такой степени, что он порой и сам не всегда понимал, как он еще только держится на своих ногах.
Правда ранее еще до революции бедняков сурово эксплуатировали, нанимали их в определенное время года за гроши убирать чужие поля и наделы.
Однако вот сезонные работы — батрачество — отменить и поныне вовсе так невозможно; в будущем людей заменят разве что самоуправляемые машины.
Большевики же сумели изменить лишь одно: заменить прежних бедных батраков на новых — формально куда поболее образованных и интеллигентных.
Им и впрямь-таки необходимо было всячески вот стереть различие между городом и деревней — а это более чем явственно подразумевало движение в обе стороны.
В советские годы сезонными рабочими совсем неожиданно стали студенты самых различных вузов.
Ликвидация же почти всеобщей безграмотности проводилась с той самой единственной практической целью: обеспечить беспрепятственное идеологическое воздействие на сельское население через чрезмерно вязкую глазу наглядную агитацию.
Новые «иконы» оказались не чем иным, как льстивыми воззваниями и самовосхвалениями партии.
А разговоры о свободе от царской власти — не более чем один только миф.
Стоило на самое короткое время снять с людей узы совести — и государство неизбежно шло к крушению всех тех нравственных оснований, что прежде хоть как-то согревали общественную жизнь.
Культурные наслоения веков в вихре революции рассыпались в прах, обнажив звериное начало, давно вот доселе считавшееся вполне уже побежденным.
Для кое-кого из новоявленных правителей всей той сколь внезапно восставшей черни путь «из рабов в князи» оказался возможен разве что лишь через яростное вытаптывание буквально всего, что хоть на дюйм возвышалось над их откровенно грубым мировоззрением.
Самая искренняя вера в то самое совсем невероятно абстрактное добро при всем том явно лишь усугубляла и без того кромешное и слепое всеобщее разрушение.
Лишив общество понятий чести и совести, до чего легко вот будет создать на редкость благоприятную среду для корысти, страха и покорной веры в самую сущую непогрешимость власти, объявившей себя «властью народа».
А для подлинного расцвета культуры и науки нужно вовсе не тотальное разрушение прошлого, как бы уродливо оно ни выглядело, — а просвещение и постоянный контроль над теми, кто держит власть в своих сколь так часто крайне нечестивых руках.
Никакие новые понятия сами по себе не способны вполне верно до конца перестроить всякую человеческую натуру.
За чем-то подобным следовало бы обращаться лишь к тому самому «замшелому» обществу, смело повернувшись лицом к его совести и разуму.
А вот до чего дико растормошить людской муравейник бесовской революцией — дело безнадежно гиблое и по всему существу своему явно никчемное.
Давно так пора бы понять: улучшать условия человеческого существования возможно лишь медленно и последовательно — раздувая угли в камине общественной жизни, а не разбрасывая их во все стороны, устраивая тем великий пожар.
И любые попытки очищения устоев и обычаев от скверны прошлого могут стать стимулом к переменам лишь в том случае, если они основаны на любви к ближнему, а не на ненависти к тем, кто живет лучше других.
Спешная подмена знамен и понятий вносит один лишь сущий сумбур во всякое общественное сознание.
Ведь подлинное благоразумие и совесть нации зиждутся только вот на спокойствии и устойчивости нравственных и этических более чем строгих и вековых на редкость древних обоснований.
Слепое же разрушение прежних оков почти неизменно сопровождается пароксизмом восторга серой массы, более чем искренне радующейся самому бесславному крушению «старорежимных» принципов.
Но восторг этот будет относительно краток: новые оковы оказываются куда покрепче прежних, а жизнь — куда серее и безынтереснее.
И если нечто подобное касается вовсе не всех, то тем более будет еще о чем скорбеть их потомкам. Они могли бы жить совершенно иначе — летать на дешевых вертолетах, не стоять в пробках, создавать и продавать данные технологии всему остальному миру.
Но идейные и безыдейные убийцы начисто опустошили Россию, попросту вот лишив ее тех самых наиболее талантливых людей.
А ведь при том несколько ином раскладе безграмотные следователи НКВД занимались бы разве что той или иной черной работой, а не «фильтрацией» общества.
Революция же дала им самое безапелляционное право загодя избавляться от всех инициативных и изобретательных — и под знаменем бредовой идеи творить все, что только подсказывала им их сколь так безобразно темная душонка.
И вполне же разумеется, заранее предвидеть подобный исход было трудно — особенно живя в весьма сладостной атмосфере сколь еще отвлеченных мечтаний. Возвышенные натуры, грезившие грядущей революцией, блаженно спали на ходу, воображая, как из ничего разом так возникает бесклассовое и справедливое общество без нищих и рабов.
Но действительность довольно-то редко бывает на деле уж явно во всем соразмерна всяческим сколь еще благим пожеланиям: она вполне ведь способна разом так упереться и сопротивляться преображению, не подчиняясь совсем никаким идеалистическим запросам.
Законы жизни следуют не праздным мечтам серой толпы, а длинной цепочке вполне объективных обстоятельств и экономических следствий.
И здесь вовсе нет места полубредовым теориям, превращающим крайне наивный порыв в сущую пустоту никчемных аргументов. Более того, культ всеобщности нередко рождает одно лишь самодовольное зло, наспех прикрытое словами об «всеобщем благе».
Были среди большевиков и фанатики, до чего еще искренне верившие в свою миссию, — но их схоластическая эрудиция всегда оставалась более чем напрочь оторванной от всякой до чего дотошной до фактов реальности.
Нельзя мгновенно изменить все сразу никак при этом не подавившись суровым наследием дикого прошлого.
И начинать весьма существенную перестройку можно лишь с малого, постепенно реформируя нечто незыблемо великое.
Эта истина принципиально отлична от «благих начинаний», ведущих прямой дорогой в ад, — что и вполне доказало сталинское безвременье. Идеологический признак самовлюбленного всевластия мог бы быть и противоположным — правым, а не левым: дело не в лозунге, а в методе.
При любом раскладе вовсе невозможно будет добиться настоящего процветания без поступательного утверждения наиболее главных основ подлинной демократии.
Ну а революционно «хирургическое вмешательство» над почти бездыханным телом общества еще изначально было обречено — если не на провал, то на один только самый мнимый успех.
В этом смысле образ Шарикова — предельно точная аллегория, до сих пор неверно же кем-то понятая.
Он не был изначальным злом: его вырвали из самой естественной для него среды и поместили туда, где ему было вовсе не место.
И главное очеловеченный пес возник не сам — его искусственно создали.
Спекуляция образом Шарикова явно так служит очень даже удобным самооправданием всякой вот чьей-то самой же явной интеллектуальной
