потому и нельзя воспользоваться им «с самым великим толком» против большой группы людей без вполне так ощутимого пряника — за их будущее «хорошее поведение».
И чем уж то будет, как не самой опаснейшей «социальной бациллой»…?
А как вообще иначе можно будет окрестить именно такое состояние дел, когда террористы и направляющие их на лютую смерть демагоги-фанатики не только не порицаются культурным и образованным обществом, но еще и чувствуют некоторое сочувствие к своим кровавым делам — сочувствие, пусть и не всегда открытое, но вполне явственное?
А между тем их вполне конкретнейшей целью было до чего еще обезличенное изничтожение всех тех, кто по самой своей должности явно не соответствовал верхоглядно узколобым представлениям рьяных революционеров о «чести» и «благородстве»: от министра внутренних дел — вплоть до полицмейстера какого-нибудь заштатного городишки на самом краю огромной империи.
Этим полубезумным радикалам явно захотелось начисто стереть с лица земли все институты государственной власти, которым некогда давали вполне же благозвучные имена.
И вся незыблемость их многовекового существования меньше всего заботила тех, кто крушил все и вся в до чего самозабвенном порыве — будто бы прошлого никогда так и не было.
Почти каждого «не нашего» при этом следовало теперь либо тотчас умертвить, либо превратить в пыль под ногами.
Если же не вскользь, а прямо вот так разом взглянуть на самую основную первопричину лютой ненависти большевиков к просвещенной и знатной прослойке общества, то картина вырисовывается крайне простая.
Все тут дело было именно в том, что крайне простодушная и серая масса «вперед и с песней» никак не спешила.
Причем было это так чисто потому, что у нее еще пока явно не было того одного-единственного пролетарского поводыря, зато были те, кто уже вызывал уважение — вполне справедливое.
И только вот раздавив кого надо и не надо, а заодно и поприжав к ногтю всех оставшихся на свободе, и можно было действительно начинать долгий и ухабистый путь в самое несбыточно «наилучшее» грядущее.
И вот те самые живые люди, столь откровенно олицетворявшие собой мир и покой праздных, сторонних революции обывателей, по «светлым духом» понятиям сделались как-никак самой уж историей явно обречены на самую скорую, идейно «правую» погибель.
Все их вина была разве что в том одном: они олицетворяли саму так сказать физиономию до чего только ненавистного всем и вся самодержавного государства.
Однако первая кровь — даже когда речь шла о негодяе, не вызывающем вовсе вот никакого сочувствия, скажем о том же генерале Трепове, — уже предвещала мученическую смерть всякой более-менее нормальной законодательной системы.
Да, кого-то, возможно, и впрямь бы следовало казнить по приговору суда в назидание всем тем другим.
Но всякое бессмысленное убийство никогда не означает ничего иного, кроме одного: надвигается черная буря самого бессмысленного разрушения всего и вся — и она сколь еще вскоре до чего накроет страну алой мглой.
И почти все последующие, совершенно неисчислимые жертвы беспощадного террора окажутся, как бы — это ни было печально, хранителями законности и противниками кровавой вакханалии.
А потому — ради торжества царства мрака — их и нужно было уничтожать наиболее первыми: из числа всех тех наилучших миллионов людей, что уж и составляли собой тот самый золотой генетический фонд некогда великой империи.
Причем некоторые и поныне склонны связывать все эти события с неким чисто «национальным заговором», что само по себе является — представлением столь же удобным, сколь и нелепым.
А между тем это, разумеется, разве что самая беспардонная и чудовищная чушь.
Никак ведь не стоит возносить над собой, словно знамя, вырванную из контекста фразу древнего Вавилонского Талмуда.
Она отражала исключительно свое время и имела строго сакральный, а не прикладной смысл.
Фраза «лучшего из гоев убей» была записана в эпоху, когда еще и впрямь теплилась надежда на скорое возрождение еврейского государства, — и потому относилась не к повседневной морали, а к отчаянной логике выживания народа.
Книга III века нашей эры была для еврейского дома светочем в непроглядной тьме, но никак не сводом бытовых истин. Таковой она могла быть лишь довольно краткий период сразу так после своего появления.
Опыт героического прошлого научил евреев, что даже и самую многочисленную армию греков вполне вот возможно будет рассеять, уничтожив в первые минуты боя ее главного вождя — как это и произошло во времена Маккавеев за шесть столетий до того.
Если уж вернуться к куда поболее близкой нам современности, то вот само разрушение русского государства было на редкость выгодно вовсе не мифическим «врагам изнутри», а вполне конкретным внешним силам.
Европе — стремившейся расширить сферу своего влияния и заполучить новые территории под свой протекторат.
Америке — осознавшей, что на востоке медленно, но верно поднимается исполин, способный со временем явно затмить ее в весьма значительной мере раздутую мировую славу.
Российские евреи, помимо своей национальной принадлежности, были такими же гражданами России, как и все прочие народы империи, — и потому разделяли с ней ее подчас крайне тяжелую судьбу.
Сама же мысль о «кознях одного народа против другого» почти всегда в конце концов оказывается самой явной бессмыслицей, напраслиной и кому-то лично вполне удобной ложью.
Имперские интересы весьма могущественных держав — это совершенно так иная плоскость.
Но именно эти интересы до чего еще упорно игнорируются всеми теми, кто живет в ментальности самого позднего Средневековья, то есть усердно наполняя все свое сознание всякими страстными иллюзиями панславянского братства и до чего вычурными образами неких «враждебных племен».
А между тем такое мышление может зародиться только вот из коллективного забытья: целая нация под грубым воздействием претензионных СМИ подчас начинает видеть лишь собственные сны, утрачивая способность воспринимать внешнюю реальность.
Да и без того люди вполне определенного склада мышления почти уж никак попросту не примечают всего того, что находится за пределами кривого зеркала художественной литературы.
Их взгляд охватывает не картину мира, а разве что узкую полосу блаженных иллюзий.
Именно здесь и возникает опасный пробел — незнание будущего, которое явно надлежит не предчувствовать, а вполне так осмысленно его создавать.
В случае же когда вместо его действительного создания возникает одна только его бутафория подлинная реальность будет ярко окрашена красками самой вот черной тьмы
Да и вообще в подобных условиях обыденная жизнь разом так сходу начинает всячески заболачиваться, и в этом болоте неизбежно заводится дикая нечисть.
Причем происходит это именно тогда, когда интеллектуальная элита, взметнувшаяся всею своей мыслью к звездам, предпочитает жить за облаками и спускается вниз лишь для беглого осмотра — без всякого участия в жизни общества и какой-либо своей настоящей ответственности за все, то что в нем вообще происходит.
Братья Аркадий и Борис Стругацкие точно и жестко вполне уловили и передали подобное состояние в своей повести «Улитка на склоне».
«Домик улитки» — это символ накопленного веками житейского опыта относительно же благополучного и цивилизованного существования.
В России этот «домик» оказался слишком так явно мал и хрупок — и потому при первой же буре государственности попросту разом сорвало крышу.
И произошло это, в сущности, как раз потому, что совесть и религия совсем неразрывны для человека, никак не затронутого подлинным просвещением.
Воинствующий атеизм в России привел к фактическому обнулению тысячелетнего развития гуманности.
Бывший ученик духовной семинарии создал из собственной серости новый кровавый языческий культ.
На его портреты правда вполне так официально никто не молился, но в его честь произносились дифирамбы откровенно религиозного содержания.
По стране прокатились истерические покаяния — за реальные и мнимые грехи против партии, а точнее — против ее фактически пожизненного вождя Иосифа Сталина.
Это был не просто культ личности.
Это был культ идола — грозного, непогрешимого, требующего пролития крови за малейшую ересь.
И та кровь требовалась не только ради уничтожения врагов, но и как доказательство жизненного необходимости самого культа.
Страной правила не власть и не человек, а железная маска идеологии, отрицавшей всякое право личности на свою индивидуальность.
История знает подобные примеры — и потому не следует приписывать советской системе все формы зла, существовавшие сколь еще задолго так до нее.
Средневековая Испания с ее инквизицией — яркое тому подтверждение. Псевдохристианство в руках фанатиков превратилось в самый так более чем действенный механизм уничтожения абсолютно всего, что только возвышалось над всякой серостью.
Параллель с советской системой зомбирования тут более чем явно и очевидна.
Инквизиция некогда вполне так воспринималась своим народом как всевидящее око Бога — так же, как партия и ее органы стали олицетворением высшей истины в СССР.
И вот люди, придающие себе «божественный облик», служат никак не истине, а культу собственного садизма.
Им безразлично, что делать — носить воду или проливать кровь, — если это оправдано приказом «свыше».
Такие приказы всегда покрываются сиропом благочестия и заботы о нравственной чистоте, а жертвы объявляются лишь грешной плотью, подлежащей истязанию «ради спасения души».
Итак, во времена убогой разумом «святой» инквизиции жертв религиозного произвола фактически принуждали признавать дружбу с дьяволом и всеми его мнимыми сверхъестественными проявлениями.
Ну в в куда более позднем историческом случае людям столь же безапелляционно вменяли в вину заговоры против новой власти — разумеется, наилучшей, благочестивейшей и единственно спасительной из всех, какие когда-либо существовали на грешной земле.
Что в человека нальешь — то из него со временем и польется.
Первопричина же обезличенно-воинственной ненависти мнимых духовных вождей «современного быдла» к ярким и самостоятельным личностям более чем предельно проста.
Эти личности были потенциально способны отнять у них власть — ту самую, которой они жаждали всеми фибрами своей низменной души.
И вот именно чтобы раз и навсегда отбить у общества даже ту самую малейшую охоту к подобному сопротивлению, и потребовались жрецы бездушного садизма — самоуверенные, бесстыдные, убежденные в собственной абсолютной непогрешимости.
Они были, считай до самых краев наполнены самодовольной «святостью», разом оправдывавшей буквально любое преступление и вполне даровавшую палачам самую так полностью отполированную до блеска совесть.
Если же чего ее и омрачало, так это разве что не столь ведь и достаточное рвение — свое или, тем более, чужое.
В советских условиях, ставших временем самого так наглядного возрождения средневековья, все старое оказалось до чего внезапно востребованным и более чем
