отстраненности. Многие с охотой используют это имя как жупел, забывая, каким это образом тот оказался в профессорской квартире.
Не Шариков был главным злом, а те, кто дал ему оружие и власть.
Именно управдом Швондер вручил же ему маузер и полномочия. Без его рьяной помощи и речи не могло быть о столь спешном подъеме сразу через несколько ступенек вверх по « социальной лестнице».
Ясно же, что при некоем ином раскладе Шариков быстро занял бы чисто свою и вполне вот естественную для него нишу.
Но его ведь подняли — не из расчета, а из любви к власти ради самой власти.
И это было нужно, чтобы ослабить позиции знаменитого ученого.
Однако сам профессор Преображенский, именно учитывая всю его природную мудрость и интеллигентность, никак не мог ненавидеть то, что было создано его же руками.
Его подлинная ненависть была обращена к Швондеру — к типу, олицетворяющему крайне низменную натуру, опирающуюся на безапелляционный авторитет кровавого большевизма.
Именно такие люди и сделали возможным торжество худших над лучшими, прикрыв его громкими словами о народе и справедливости.
Причем ни профессор Преображенский ни Булгаков, никак не могли быть антисемитами – это не свойство натуры вполне настоящего русского интеллигента.
Ненависть профессора была одной лишь вполне так взвешенным чувством крайне неприязни широко образованного человека к наворошу, вылезшему из своего темного угла и тотчас так возжелавшему переделать весь этот мир согласно так чисто своему самому нелепому и узкому видению — каковым ему, по той новой пролетарской моде, отныне так и полагается собственно быть.
Причем без своих до чего рьяных учителей Швондер — всего лишь чистый лист бумаги, вкривь и вкось исчерканный грязными чернилами имперского шовинизма.
И главное вот подобное отношение никак не было «привилегией одних только евреев»: оно в той или иной степени относилось ко всем «чужим» — к инородцам вообще.
Достаточно припомнить мытарства Тараса Шевченко в его уральской ссылке. Великого украинского поэта всячески постарались именно что извести как творческую личность — исключительно за то, что он ненароком осмелился вполне осмысленно развивать сколь безупречно независимую украинскую национальную идею.
И тут ведь не имело ровным счетом никакого значения, пытался ли он противопоставить ее идее русской — или же он вовсе об этом явно так никак и не помышлял.
Сам уж по себе данный факт был наитягчайшим преступлением в глазах царских чиновников, которые в национальном вопросе всегда вот были и оставались самыми завзятыми шовинистами.
«Бей чужих, чтобы свои боялись» — было их основным житейским постулатом и, если угодно, данью памяти предков.
Но все это еще никак не делает русскую глубинку обиталищем невежественных простаков, коптящих небо и трущих задом завалинку.
Марк Алданов в его романе «Истоки» пишет об этом весьма распространенном столичном заблуждении вот в каком еще самом наглядном ключе:
«Правда, русские писатели испокон веков всячески ругали такие маленькие города, называли их Глуповыми, населяли их скверными городничими, чиновниками, помещиками, людей же с возвышенной душой заставляли рваться в Москву или Петербург. Однако выходили сами писатели именно из таких городов и, очевидно, выносили из них в душе не только то, над чем издевались. В том же Симбирске или под Симбирском родились и Гончаров, и Карамзин, и Языков, и некоторые другие оставившие по себе след люди».
Народ в российской глубинке и вправду удивительно прост, невежественен и замордован еще «со времен царя Гороха», но интеллигенции никак так не стоило бы сбрасывать со счетов столь важное для мировой истории имя — того самого поморского рыбака Михайло Ломоносова.
Его весьма плодотворная просветительская деятельность явно вот открыла дорогу тем другим именам — пусть и помельче, — но и эти ученые мужи внесли самый посильный вклад в общее дело науки.
А не будь Ломоносова вовсе — как исторической личности, — немало достойных доброй памяти людей сгинули бы в безвестности, оставшись при этом совершенно никчемными простолюдинами XVIII столетия. «Ломоносовых», конечно, раз-два и обчелся; гениев всегда мало — потому-то они столь уж бесценны.
Возьмем, к примеру, Сергея Павловича Королева — гения советской космонавтики.
Ему ведь тоже довелось при Сталине довольно долго махать кайлом; а вот дал бы он там дуба — и что тогда?
Стал бы Гагарин первым человеком в космосе?
Нет уж: если бы Королев, застав жену с любовником, хладнокровно порешил их в своей спальне, то никакие заслуги перед наукой не заслонили бы его от закона, который для всех должен быть всегда один.
Крайний Север для интеллигенции место явно неподходящее, но убийцы не могут оставаться безнаказанными, даже если они нужны отчизне в куда более теплом и уютном месте.
Однако в том-то и была все сатанинская «прелесть» сталинских застенков: туда можно было угодить вовсе без всякой вины.
И не талантливые люди строчили доносы на всяких бездарей — наоборот, бездари злобно строчили на талантливых, как из зависти, а впрочем вот и из самой вот элементарной корысти.
И сколько вот имен — никому не известных, сколько открытий так вот никогда не осуществленных — безвестно и безжалостно сгинуло за колючей проволокой сталинских лагерей?
И главное: все это — потому, что сочетание донельзя ветхого по своей древности и сколь еще нарочито нового есть величайшее социальное бедствие для всякого отдельно взятого государства, где такое «сожительство» получает совсем безнадежно же незаконнорожденное право на жизнь.
Человеческое общество вообще — конструкция сложная и хрупкая; любая его реорганизация должна бы совершаться как самое легкое и тщательно продуманное изменение в том, что уже веско, твердо существует и освящено веками практического опыта.
Мир отвлеченных идей — ненастоящий: он полон миражей и химер.
Если и брать его в пристальное внимание, то разве что как двумерный чертеж.
Но к живому, трехмерному миру эти чертежи следует затем еще приноравливать твердо — и ясно при этом вот понимая, что он уж точно вот никак не картонный.
А именно оттого любые перемены должны быть вполне согласованы и обдуманы по правилу: «семь раз отмерь — один раз отрежь». Иначе очень даже скоро воцарится хаос — а вслед за ним неизбежно придет забвение самого процесса мысли: она лишится доступа кислорода в чудовищных тенетах самой так осоловелой праздности.
Идеологические помочи нового бытия до чего быстро превращают людей мудрых в тех, кто будет до чего еще заунывно вторить всему тому кем-то со стороны положенному, лишь бы только иметь право жить и не тужить — пусть и в объятиях спрута социалистической тирании.
Бессердечная «правильность» тяжелых, как гири, суждений главы всем и вся повелевающего клана и впрямь начинает казаться самой непоколебимой истиной.
А именно потому все те блистательно алые тезисы, окропленные беспричинной кровью, столь бесцеремонно и станут затем денно и нощно распоряжаться всеми вопросами жизни и смерти каждого отдельного гражданина.
Он ведь более никак не являлся в сущности живым человеком, а чисто государственной собственностью.
И кто это некогда мог вот всею душою противостоять подобного рода крайне пагубным тенденциям?
Пожалуй, что вовсе вот и некому было этого делать.
До чего многие начитанные и эрудированные люди фактически вот явно смирились с мыслью о самой «крайней необходимости» весьма воинственной смены эпох.
И лютую смерть самых обычных для всякого человека чувств любви и ненависти, когда это касалось борьбы классов они сколь еще явственно представляли вовсе совсем невзрачным следствием исключительно неизбежных же катаклизмов по мере построения значительно лучшего будущего.
Да и вообще всю ведь свою сколь невозможно тяжелую эпоху лютого фанатизма — неразрывной нитью они до чего конкретно соединяли со всем тем будущим «всеобщим благом».
Ведь «большие дела без крови никак не обходятся».
Главное — сразу так полностью повернуть всю ту до чего стародавнюю и крайне страдальческую общественную жизнь в некое совсем другое русло; ну а мелкие частности, мол, как-нибудь сами собой тогда утрясутся и полностью канут в небытие.
И ведь чтобы ничтоже сумняшеся приобрести именно подобную более чем примирительную философию, хватало и нескольких тех весьма трудных встреч с той самой еще дореволюционной действительностью.
А она тоже порою была сколь еще вовсе так нисколько не мягкой к людям, что выбивались из общей шеренги.
При царе могли вот так пнуть митингующего студента под зад, что он разом уж полностью затем лишался всякой возможности получить какое бы то ни было высшее образование.
И уж тогда человек, еще вчера исступленно желавший счастья всем и каждому, легко становился яростным ненавистником всего того, на чем держится земля хоть сколько-то выше уровня пола.
И вот они слова террориста Желябова, сказанные им на суде перед неминуемой казнью:
«Если вы, господа судьи, взглянете в отчет о политических процессах, в эту открытую книгу бытия, то вы увидите, что русские народолюбцы не всегда действовали метательными снарядами, что в нашей деятельности была юность, розовая, мечтательная. И если она прошла, то не мы тому виною».
Да, конечно: попытка действовать ласковым добром и увещеванием существовала — и имела для своего времени весьма так самое уж как есть весьма красноречивое проявление.
И если бы она на деле опиралась на светлый разум, а не на яростное хотение всего и вся сколь еще немедля, одним росчерком пера, то, быть может и увенчалась бы она пусть частичным — но вот самым так уверенным успехом.
И кому бы тогда пришло в голову, объединив дружные усилия, строить широкую дорогу в розовощекое светлое никуда?
Причем главной вехой и ориентиром тогда оказалось именно так красное знамя, слишком вот явно похожее на то, что почти в то же время развевалось над фашистским рейхстагом.
И именно это знамя принадлежащее самовлюбленной анархии как раз вот и поднялось над обломками некогда безупречно славной империи.
Причем, как бы это ни было печально, однако всякие благие начинания, что еще загодя были писаны одними вилами по воде — в качестве промозгло идейного счастья всего человечества, — в конечном итоге почти неизбежно приводят к разве что к самой полнейшей моральной деградации.
Ну а все хорошее, зачатое пламенем, в том же чудовищно ярком пламени затем и погибнет.
Любое социальное зло надо бы весьма продуманно выкорчевывать, тщательно доискиваясь до самых глубоких его корней.
Причем вполне благополучно извести его будет вполне возможно только лишь тогда, когда, уж вовсе не спеша, доберешься до самой затаенной в дебрях дикости его исконной первопричины.
А все те самые беспрестанные сражения со всеми теми неизменно имеющимися его нелицеприятными последствиями до чего еще легко засоряют само добро — и оно начинает тлеть безнравственным злом уже где-то вот изнутри.
Ничего тут не поделаешь: бездумное насилие рождает лишь насилие куда только явно сколь многозначительно большее.
А как раз-таки
