«актуальным».
А потому тот еще палаческий механизм инквизиции не просто воскрес — он был воспроизведен в объемах, несоизмеримо превосходящих все, что только вообще знала история ранее.
Большевизм с первых уж дней своего самого так неправого зарождения всеми своими жесткими опорами опирался именно на невежество наивных детей своей эпохи, весьма так искренне убежденных, что на пути к счастью и прогрессу стоит не косность мышления, а самые так конкретные «враги» — мифические эксплуататоры, якобы присвоившие чужое добро.
Когда же эти фигуры были полностью уничтожены, отказаться от самой логики наличия близкого врага оказалось попросту так явно невозможно.
Традицию нельзя было прерывать — и потому враги обязаны были проявить себя вновь, обнаруживая себя абсолютно любым вполне так доступным способом, в том числе и исключительно ради роли козлов отпущения за всякие «временные наши трудности».
В представлениях рядовых большевиков полностью так отсутствовал даже зачаток вполне конструктивного взгляда на всю же ныне существующую общественную жизнь.
Их мышление было сугубо так апокалиптическим: либо все6, либо ничего.
Эти оракулы скорого совсем «иного бытия» апеллировали к светлому будущему как к оправданию любых зверств нынешнего настоящего.
Юриспруденция на них не распространялась — ведь они действовали «во благо всего своим потом пахнущего человечества».
Глубочайшее их невежество вполне дозволяло им более чем безоговорочно верить в тот совершенно перевертывающий истину марксистский бред.
Причиной всему тому в то числе и самая иву отъявленная их самонадеянность.
Когда-то их предки молились Богу, прося себя всяких милостей.
Теперь же они решили взять их силой — без всякого на то спроса.
В сущности, они так и остались язычниками, только лишь и сменившими идола на холме на идола а храме.
Автор вовсе так не стремится оскорбить чувства верующих; речь тут идет о проблеме восприятия христианских догматов людьми, не знавшими ни грамоты, ни элементарных прав.
Именно об этом же гениально написал Николай Гоголь в «Мертвых душах»:
«Говорили они все как-то сурово, таким голосом, как бы собирались, кого прибить; приносили частые жертвы Вакху, показав таким образом, что в славянской природе есть еще много остатков язычества; приходили даже подчас в присутствие, как говорится, нализавшись, отчего в присутствии было нехорошо и воздух был вовсе не ароматический».
Само язычество давно так ушло, но похмелье от него осталось — тяжелое, липкое, с тем еще самым многовековым перегаром.
Это отмечал не только Гоголь, но и многие русские мыслители, искренне любившие свой народ.
Характерный пример приводит Эдвард Радзинский в книге «Иоанн мучитель»
«Ибо, к сожалению, как справедливо отмечал наш великий историк Соловьев, русский человек не слишком изменился с IX века, со времен силой уничтоженного язычества. Людям было трудно понять, почему надо возлюбить ближнего, как самого себя. Приходилось доказывать по-язычески – выгодой.
Поразительное сочетание христианства с язычеством в душах людей отражает нравы Московии. Именно поэтому столько внимания и уважения здесь уделяли церковным обрядам – это были своеобразно преломленные в сознании вчерашние языческие заклинания».
Да и в наши «новые» времена по существу мало так чего действительно изменилось.
То есть в сущности новым тут было лишь то одно: горячие головы решили разом, в один миг, перекроить всю вселенную, при всем том понадеявшись разве что на слепую удачу.
Но сама жизнь она рождается из сущей тривиальности, а не из тех еще до чего скороспелых возвышенных устремлений.
Насильственный подъем неизбежно завершается падением — и чем выше подъем, тем глубже пропасть.
Прошлое, однажды изгнанное, возвращается с до чего только пугающей легкостью.
А подлинно новое рождается лишь в самых так мучительных раздумьях и совместном выборе пути — медленном, закономерном, естественном.
Именно иллюзия «легкого счастья» и стала причиной великого народного горя.
Историю нельзя сорвать с плеч, как ветхий плащ, и выбросить за ненадобностью.
Любые изменения в жизни общества должны происходить постепенно.
Обоз прошлого тяжел и всегда тянет назад.
Резкое движение вспять, выданное за рывок вперед, и стало в России тем самым демоном-искусителем.
Строилось по сути старое крепостничество — но зато под крики о некоем героически возводимом светлом будущем.
Новое рабство требовало лишь иного словесного оформления.
Идеология мнимой социальной справедливости стала одним из самых страшных бичей XX века.
Этот век действительно оказался эпохой бесноватой демагогии — и потому попытки ускорить историю обернулись катастрофой, плоды которой человечество пожинает до сих самых пор.
На практическое осуществление всех этих благих идей явно уйдет вовсе-то никак не одно ничтожно малое (в смысле пошагового развития всей нашей цивилизации) совсем же неспешно некогда затем еще разве что последующее тысячелетие.
Однако ничто подобное и близко не означает, что уж будет оно при всем том буквально доверху переполнено бликами тех безмерно тоскливых ожиданий, только-то непременно само собой весьма благодатно разом затем еще явно последующего всеобщего грядущего счастья.
И вполне, то возможно, что кому-то никак не в меру сколь бесхитростно кажется, будто бы само, как оно есть, самое так крайне незатейливое понимание, из каких — это именно самых конкретных кирпичиков ему лишь некогда должно будет как-никак само собой разом так состоять, и обеспечит его полностью благополучное последующее построение.
Однако на деле всему тому принципиально иному общественному мироустройству нужно было сначала вот на деле придать сколь еще полновесно приличествующую практическую форму, поскольку то бездумно расхристанное вакханалией нескончаемых споров теоретическое содержание всегда хромает на обе ноги, а куда точнее сказать, на свои довольно-то пока весьма аморфные ходули.
И это именно так, и всякий тот или иной до конца здравомыслящий человек обо всем этом прекрасно же осведомлен.
Ведь кроме принципиально существенного понимания из чего — это именно нам когда-нибудь лишь затем предстоит его выстроить, надо бы и явно уж вполне конкретно сопоставить одно с другим, а именно все те теоретические выкладки и реалии обыденной практики общественной жизни.
Ну а нечто подобное абсолютно никак никому и близко не сделать во всех тех чьих-либо сколь еще распрекрасных блекло-розовых снах.
Да и вообще всякую сухую теорию к общественной жизни и близко никак не пристроишь, поскольку она от нее непременно так сходу отвалится, как только ее к ней со временем сколь обессилено перестанут со всем тем народным мясом весьма наскоро всячески так всею силою сколь еще жестко же притирать.
Ну а для того чтобы этот мир действительно стал значительно праведнее и лучше, его надо бы сколь планомерно изменять исключительно добрыми руками, причем по возможности совсем безо всяческого насилия.
Уж чего-чего, а его-то явно стоило бы сколь немилостиво приберечь разве что на случай полной невозможности совместного сосуществования с несправедливостью, хамством, а также и крайне завышенным самомнением.
А что и впрямь касаемо той полноценно успешной попытки сколь эффектной же реставрации всего того темного прошлого, коему никак не было суждено поистине стать тем-то абсолютно на деле несбывшимся светлым грядущим…
То тут все, в принципе, более-менее совершенно так ясно…
А именно ничего уж и близко хоть сколько-то умного вовсе не выйдет из самого как он есть весьма совсем нелепого клича.
«Мы старый мир разрушим, мы новый мир построим»
Потому как чего вообще хоть сколько-нибудь полезного был способен осуществить человек, мыслящий до чего еще праздно, коли тот витает в заоблачных высотах собственных наилучших намерений и искренне, но бездумно лелеемых им надежд?
И тем более явно не выйдет ничего толкового, если все так называемые «прогрессивные нововведения» спаяны воедино кровавым потом красноглазых убийц, решивших до основания истребить всякий фундамент прошлого.
Причем фактически каждому должно быть явно так сколь еще очевидно: не ведая ни малейшего понятия о самых насущных принципах управления современным государством, никак ведь невозможно будет продвинуть его вперед по пути прогресса.
Зато вполне так окажется возможным — и притом стремительно — повернуть его вспять, в темные века самого новоявленного средневековья.
Именно бывшие кухарки и лакеи и стали затем более чем «глубокомысленно» заправлять в том новорожденном пролетарском царстве-государстве.
Причем весь их весьма ограниченный здравый смысл был словно булавкой приколот к вездесущему красному знамени.
Однако же на деле продержаться у политического корыта им не удалось даже и часа, если бы они явно вот не заручились поддержкой пусть и малочисленной, но фанатично рьяной части тогдашней легковерной интеллигенции.
В России тех лет хватало людей, встретивших большевистский переворот с восторженными, считай так ослепленными радостью очами.
В пламени революции они видели одно лишь радужное сияние некоего светлого завтра, в томном предчувствии которого они вот и жили и о котором мечтали, сколь еще лениво позевывая.
Само слово «революция» для многих было вот некогда считай так намертво связано с образом скорого освобождения от вековых пут царизма — двуглавого, но, в их представлении, совершенно «безмозглого».
И самой страшной бедой того времени стал именно этот огонь в широко раскрытых глазах — огонь, увлекший за собой множество просто наивных людей.
И, что особенно важно, подобные «бравые индивидуумы» существуют и по сей день: они без ума от сладких пирогов книжных истин, но не переносят сажи из печи — жестокого опыта воплощения прекрасных идей в серые будни подчас сколь так совсем бездушной реальности.
И связано — это прежде всего с самой явно ограниченностью восприятия доподлинной, а не литературной действительности.
Из-за сугубо выборочного отношения к фактам такие, блистательно сияющие внутренним светом личности попросту явно проигнорируют все неудобное — словно его вовсе не существует в природе вещей.
Подобный субъективный подход продиктован неукротимым желанием превратить далекое будущее в некое совсем незамедлительно, считай так с неба упавшее настоящее, не дожидаясь, пока сама собой отомрет вся суровая дикость недавнего прошлого.
А между тем действительно ускорить естественный ход истории можно было разве что только одним путем — искореняя невежество, а не вытаптывая сады мнимого райского блаженства, воздвигнутые на народных костях.
Все великое и впрямь-таки возводится только на крови, но уж без тени сомнения взявшись яростно перекраивать весь этот мир, можно вот будет разве что лишь превратить эту кровь в проточную воду, сделав убийство и подавление воли граждан самым естественным законом существования новоиспеченного государства.
И это вовсе не ехидное ерничанье и не задним числом более чем внезапно обретенная прозорливость.
Будущее в
