духа, а тьма — потому что разрушение выдали за созидание, а крайне въедливую и сладкоречивую риторику — за подлинную работу настоящего не брызжущего слюной с трибуны интеллекта.
Еще вот находясь в суровой оппозиции большевики и их идейно родственные товарищи эсеры только вот и нагнетали всеобщий дух страстно же негодующего неповиновения.
Подпольные типографии прожирали деньги и множили одну только лютую смуту, а между тем это и есть хлеб насущный всяческих политических авантюристов.
Все к чему они действительно стремились это не улучшить людской быт, а только вот войти во власть.
Причем сам большевистский замысел здесь был предельно прост: в вихре популизма прибрать бы все общее лично себе, народу оставив по ходу оставив одни сладкие обещания, а затем и посеяв во всем обществе суровую дисциплину и дикий страх.
Правда по началу слишком уж много людей вполне искренне ударились в революцию всею душою уверовав во все ее крайне призрачные идеалы.
То есть совсем нельзя про то забывать: низовые исполнители часто вот были не “холодными циниками”, а людьми, болевшими за народ по-своему — и одновременно одержимыми личной обидой.
Им хотелось от всей души отомстить самодержавию за собственные неудачи, за промозглую тесноту жизни, которую они приписали “системе” целиком.
Такие люди почти неизбежно полностью деконструктивны: в быту и в политике они умеют до чего заносчиво ломать, а не строить нечто новое и более светлое.
А чисто потому их и столь весьма простецки использовали: от них требовали не реформ, а слепого разрушения — того, что было доселе создано никак не ими.
Ну а тем более ярые представители верхних этажей всей этой чисто новоявленной демагогии воевали никак не с “прошлым”, а словно паровоз с дырявым котлом — не силой пара, а силой отчаянной злости.
Некогда доселе в эмиграции у них была чисто своя кухня, свои кормильцы и свои “экспроприации”, а потом — и свой мясник: революция более чем неизменно пожирает часть собственной ранней породы.
Но были ведь и другие — те, кто расшатывал власть не прокламациями, а кровью, идя на верную гибель.
Боевые эсеры с их крайне убогой логикой “народного мщения” мстили нередко не столько виновным, сколько образу вины — метафизическому, бесконечно растяжимому классу неких господ.
Такая месть точно вот не добивает всякое общественное зло: она лишь распахивает ворота для следующей, куда получше организованной, чертовски хладнокровной и совершенно бессердечной жестокости.
И это как-никак совершенно непреложный закон: осмысленно организованное насилие внутри страны почти неизбежно ведет к его только вот дальнейшему же усилению — и очень даже скоро.
И вот уж затем ликуя и радуясь внезапно обретенному всесилию, а потому и до чего только вконец упоенно пуская в расход — оптом и в розницу — одного за другим царских чиновников, «народные мстители» сами, вот своими руками, готовили почву для захвата власти людьми с убеждениями жесткими, как гвозди, поскольку сами принципы бытия внутри их медных душонок были крайне безапелляционными, фанатическими, холодными.
Да и вообще всякое вполне осмысленно организованное дикое насилие внутри собственного государства неизбежно порождает лишь то одно: его дальнейшее, кратно усиленное продолжение.
Причем — в том самом наиболее ближайшем будущем.
И именно поэтому одной из ключевых и можно сказать роковых вех всей русской истории как раз ведь и стали еврейские погромы, безнравственно и исподволь явно так подстрекаемые царской властью.
И это они и стали — пусть не единственной, но безусловно так до чего только важнейшей — прелюдией к тому самому дикому, ничем уж не сдерживаемому взрыву.
Никак нельзя будет безнаказанно прижать к ногтю целый народ — и это в равной мере относится к любому национальному меньшинству, которое хоть сколько-нибудь уважает само вот себя.
Рано или поздно последует непременный ответ — и он почти всегда принимает форму ответного лютого насилия.
Сколь еще характерный пример всему тому приводит Игорь Губерман в книге «Прогулки вокруг барака»:
«А поляки?! Неужели вы думаете, что насильственное присоединение, разделы, унижения, подавление любого движения — все это они простили России? А кого Достоевский, этот нерв души российской, — он кого не любил? Тех же евреев и поляков. Почему же вы сбрасываете поляков со счетов, когда говорите о тех, кто осуществлял российский геноцид?
Я вам два имени сразу назову: Дзержинский и Менжинский».
К этому списку совсем без труда можно будет прибавить еще и кавказцев, которым в составе империи жилось вовсе вот никак не сладко, и прибалтов — они-то в революционной мясорубке проявили себя с особой, почти исступленной яростью.
Первопричина же была явно так на деле проста: царская власть терпеть не могла «инородцев» и считала подавление их национального характера едва ли не своей, считай так священной обязанностью.
Впрочем, и своих она жаловала не сильно-то больше — строила по струнке, запрягала и седлала.
И именно поэтому новому сатрапу явно так затем оказалось столь вот легко вскочить в седло и сходу взнуздать «кобылу новоявленной российской тирании».
Но вот при всем при этом до чего важно же понимать: Сталин (Джугашвили) использовал далеко не весь арсенал вполне еще возможного над страной насилия.
Все ведь могло быть — при неких тех иных обстоятельствах, несомненно куда только хуже, чем оно в действительности было даже и в самой мрачной реальности революционной России.
В подтверждение данного факта достаточно будет вот вспомнить слова Александра Сергеевича Пушкина, приведенные в книге Леонида Ляшенко. «Александр II, или История трех одиночеств»:
«Не могу не заметить, что со времени восшествия на престол дома Романовых у нас правительство всегда впереди на поприще образовательности и просвещения… правительство все еще единственный европеец в России. И сколь бы грубо и цинично оно ни было, от него зависит стать во сто крат хуже».
Именно так вот оно и вышло бы: коли слишком уж многое и слишком поспешно и впрямь еще оказалось только разом на деле дозволено любой местной власти.
А времена, в сущности, явно так не меняются — меняются лишь лица стоящие у рычагов как всегда так всесильной в России власти.
Неизменным остается одно только крайне презрительное отношение к народу — бедному, невежественному, почти вот никак не осознающему так или иначе сколь так всегда расплывчато обозначенных границ собственных прав.
Причем тем наиболее за всех и вся сколь однозначно разом решающим неизменно ведь остается именно то самое первое лицо — тот самый лик, который неизменно взирает со стены любого начальственного кабинета.
И он не только задает тон он создает ту мелодию, которая и будет затем звучать в ушах всех чиновников от самого высшего до самого низшего ранга.
При Сталине к примеру; вовсе не существовало подлинно неуправляемой вольницы: он никогда не позволил бы на местах всего того произвола, на который вполне так еще были способны его до чего только ретивые и бойкие выдвиженцы.
И главное как раз о том же писал генерал Антон Деникин в своих «Очерках русской смуты»:
«Московская власть кроила по живому телу страны новые формы организации… и одновременно вела борьбу против самовластия мест, где комиссары и советы с их чрезвычайными комиссиями расхищали власть центра… Откуда с низов доносился вопль: “Члены советов губят нас, насилуют нашу волю. Над нами издеваются, как над бессмысленными скотами”».
Местные деятели, так и не пробившиеся на самый «главковерх», были, по существу, куда не в пример страшнее Его — попросту той настоящей, всеобъемлющей власти никогда уж явно не было сосредоточенно в их безнадежно хватких руках.
А вот палаческие качества, сколь еще откровенно бы дозволившие кое-кому из их числа стать вот до чего безнадежно чудовищным российским Пол Потом, у многих из них вполне имелись — и в самом так весьма вот только пугающем же избытке.
Да только сам уж тот безумно подозрительный кровавый диктатор оказался чересчур вот ограничен масштабом: Камбоджа как страна для подобного размаха была попросту крайне мала.
А вот будь у Пол Пота пространство и ресурс империи — он бы тогда без всякого труда извел бы под самый корень не миллионы, а сотни миллионов, а то и миллиарды.
И разве среди наиболее усердных деятелей НКВД не было подобных бесславных гробокопателей?
Причем именно таких, кто при наличии полной свободы действий смог бы уничтожить в людях последние остатки человеческого — быстро, методично, с ледяным хладнокровием.
Почти любой из них, получив абсолютную власть, легко заткнул бы товарища Сталина за пояс — и по числу загнанных в землю живьем, и по самой так явной большей изобретательности в области создания самых уж максимальных людских мучений.
Те же расстрелы при таком раскладе вполне так могли показаться слишком вот мягкой, почти гуманной мерой.
В качестве той самой «высшей меры социальной защиты» нашлось бы и нечто куда только поболее изуверское и, по их извращенной логике, куда и впрямь-таки вполне «достойное» врагов советской власти.
Неужели в СССР и впрямь было вот никак так принципиально невозможно всецело вернуться к практике средневекового террора — сажать вот людей на кол за политические преступления?
Причем так и выстраивать тех кто был предназначен к казни в те самые до чего длинные весьма показательные ряды?
А впрочем были и есть в России такие ваятели по народной крови, которые вполне так будут способны придумать нечто же новое, особенно так всех «впечатляющее».
К счастью, они так и не оказались никогда у руля.
То есть в их руках никогда вот попросту не было той еще подлинной политической власти.
И в этом оно до чего только парадоксальное, но самое так вовсе вот несомненное везение.
Потому что уголовник Коба, при всей своей жестокости, был все же самым так вполне наглядным прагматиком, а не идеалистом революционером - фанатиком отчаянно нечестивого уничтожения всего того, чего даже и издали пахло тем еще старым строем.
А вот при несколько ином стечении обстоятельств, непременно было бы все сколь еще намного так значительно плачевнее.
Хотя вот в том сколь еще безупречно простом, почти уж самом так незамысловатом смысле советский военно-промышленный комплекс неизменно ведь вполне содержал в своих рядах людей именно такого склада, которые с самым ледяным хладнокровием были на деле способны в угоду собственным имперским и идеологическим амбициям разом угробить всю же планету.
И вовсе не из жестокости даже — а из самой суровой убежденности в собственной более чем безраздельной правоте.
А впрочем и сама еще первоначально породившая их революция — это тот же, считай ядерный взрыв, вот только не между частицами, а между живыми людьми.
То есть она вполне олицетворяет самой тот еще взрыв, что будет вполне ведь возможен только лишь после накопления должной критической массы во всем человеческом сообществе, которое и без того никогда не существовало ведь в состоянии какого-либо полного идиллического согласия.
Да только зачем вот понадобилось
