ведь действительно многое.
Однако в условиях современной войны слишком уж многое определяется не одной только самой так отчаянной солдатской храбростью, а прежде всего здравым умением вовремя принять взвешенное, продуманное и подчас так сколь единственно верное решение.
Потому что теперь события явно вот развиваются буквально же лавинообразно, почти уж не поддаваясь при этом никакому весьма медлительному расчету, а чисто потому и до чего стремительно сколь вырываются они из-под всякого контроля.
Никогда уж прежде вовсе ведь пока не бывало этакой маневренности войск, а также столь беспрецедентной их подвижности, ну а кроме того подчас и самой ведь неотвратимо смертоносной их молниеносности.
И уж в начале той ныне далекой войны главную работу выполняли именно авиация и танковые клинья, тогда как пехота могла и несколько подотстать.
Потому что в ее задачи чаще всего входило только одно — немилосердно добивать окруженные и уже полностью деморализованные части Красной армии.
И, вполне ведь возможно, что кому-то и по сей день до чего еще искренне кажется, будто на российской земле всякого агрессора неизбежно так ждет вовсе так совсем самое уж неминуемое поражение.
Будто стоит лишь весьма тупо и неутомимо навалиться на вероломного врага, наскоро обескровить его силы — и победа сама собой окажется у нас в руках.
А для всего того, мол, достаточно будет воспользоваться подавляющим преимуществом в людской силе, и впрямь вот сколь же браво вооружившись безукоризненной бескомпромиссностью и чужой, безыскусно подневольной храбростью.
50
Товарищ Сталин тот был большим ученым именно в такого рода «отчаянно бравых» делах — то есть именно в деле чудовищно безоговорочного принуждения ко всевозможным «чудесам» за счет совершенно же бездумного, бессмысленного и обескровливающего армию солдатского бесстрашия.
И главное вот ведь какую телеграмму он отбил во время Кронштадтского восстания в марте 1921 года:
«Морские специалисты уверяют, что взятие Красной Горки с моря опрокидывает морскую науку.
Мне остается лишь оплакивать так называемую науку. Быстрое взятие Горки объясняется самым грубым вмешательством со стороны моей и вообще штатских в оперативные дела, доходившим до отмены приказов по морю и суше и навязывания своих собственных.
Считаю своим долгом заявить, что я впредь буду действовать таким образом, несмотря на все мое благоговение перед наукой.
Сталин».
51
Да только столь на редкость беспримерно же «хорошо» подобного рода операция может пройти разве что в том одном разве что случае, а именно если, и глазом не дрогнув, совсем бездумно посылать на верную смерть многих и многих людей — на своей собственной территории.
Раз уж она отныне была до чего еще надежно приватизирована одним лишь весьма строгим большевистским здравым смыслом.
И потому в ходе таковой отдельной и крайне ограниченной карательной акции можно было и не такое еще провернуть — пусть и не славно, а, куда вернее, бесславно и сколь отчаянно так жестокосердно.
И для всего этого требовалось разве что лишь то одно: немедленно стать совершенно же всевластно во многом бесчеловечным.
Да только попробуй осуществить нечто подобное как раз вот тогда, когда на тебя всею силой издалека прет вовсе не беспомощная толпа, а вполне до конца безупречно умелая во всяком уж военном отношении вражеская армия.
А главное еще и такая, что ведь будет еще на деле способна быстро и точно разом взаимодействовать промеж всех своих самых различных родов войск.
«Все равно одолеем, наше дело правое, победа будет за нами».
И за ценой, ясное дело, мы точно не постоим.
Да только цена эта — не один тот пот и кровь, но еще и самое пустое разбазаривание всего подряд.
Причем фраза фронтовика-сапера Зиновия Гердта — «У храбрости ума мало» — сказанная им в фильме «Место встречи изменить нельзя», очень точно передает все безумие этой слепой самодостаточности, доверху переполненной убежденностью в самой уж неизбежной победе над всяким нацистским врагом.
Однако та самая чисто штабная храбрость — это совсем не то, что самоотверженность воина, действительно готового отдать свою маленькую жизнь во имя чего-либо значительно большего, чем он сам.
Ну а весь тот совершенно нескончаемый поток брани, изливавшийся из уст высокопоставленных ослов, как раз и выдавал с головой людей, у которых никогда не было хоть сколько-то вот иной задачи, кроме той одной: гнать и гнать массы на врага, используя их в самом откровенном качестве лишь слегка же сдерживающей его смазки для выставленных вперед штыков.
Всякая иная тактика ведения войны потребовала бы самого еще явственного напряжения мозговых извилин.
Ну а нечто подобное и представить было попросту так никак невозможно, покуда Россией правили все те же господа товарищи.
Причем подобные людишки, оставаясь по всей своей сути гражданскими лицами, а не полководцами — пусть даже и при погонах, — в конечном счете всегда проигрывали сражения, несмотря на все кажущиеся значительными временные свои успехи.
Знаменитый Пирр четырежды в пух и прах разбивал римское войско.
Но именно после той самой своей четвертой победы он, во весь наверняка же сорванный громкими командами голос, пребывая в полном отчаянии воскликнул:
«Еще одна такая победа — и у меня не останется армии».
И вот этот крик смертельно раненой воинственной души и может послужить наиболее явным историческим примером того, чего военачальнику делать уж явно никак не следует.
Ну а в качестве людей весьма так небольшого военного чина натуры подобного склада разве что только уж себя и других до чего бездарно губили — совершенно попусту и без всякой пользы для ратного дела.
Так уж еще издревле оно бывало: слишком храбрые долго не живут.
По-настоящему храбрый воин — это тот, кто в самом пекле сражения головы точно уж никогда не теряет.
А храбрецы, пытающиеся одолеть врага одним нахрапом, как правило, только лишь и удобряют и без того весьма обильно окропленную кровью землю собственными бренными телами.
52
И главное именно в эти новые, «славные и добрые» времена и возник тот бесновато воинственный класс храбрецов, которые сами под пули никогда не полезут, зато сколь еще только многих других с самым так как есть откровенным упрямством и безо всякого счета они до чего еще самозабвенно разом ведь и погонят под их самый уж ужасающий свист.
И при этом они весьма ответственно корчат геройские рожи, а всякого, кто на редкость опрометчиво вздумает их вразумлять, почти неминуемо ждут либо трибунал, либо та самая безымянная общая могила.
Но коли вполне беспристрастно повернуться к лику подлинных героев прошлого, то сразу вот и окажется: не бросаться на врага с ходу, а выжидать более удобного часа — вовсе не трусость, а военная хитрость и гуманизм по отношению к тем солдатам, которых дома ждут их родные и близкие.
Родину никак ведь нельзя было защищать с таким исступлением, чтобы при этом разве что сколь обильно же оросить кровью ее сынов леса и поля.
А для чего тогда были большие и малые реки?
И стоило ли останавливать немцев не теми самыми естественными и куда как есть точно гораздо поболее грозными водными преградами, а главным образом тем, что с виду казалось попросту вовсе же неисчерпаемым, — людскими ресурсами?
53
А между тем тех настоящих людей — а таких в России всегда было немало и впрямь еще следовало беречь не на словах, а на деле, всеми силами стараясь спасти их от до чего верной и бессмысленной смерти, а столь старательно не подбрасывать их в огонь, словно щепки.
Пусть лучше пришлые недруги дохнут, словно мухи от бескормицы, как это уже бывало во времена Наполеона.
Ну а своих надо же было беречь как зеницу ока — ради будущих побед, а если потребуется, то и ради грядущих поражений.
Кутузов, к примеру, своих по мере сил действительно берег.
Вот чего пишет о нем Лев Толстой в романе «Война и мир»:
«Кутузов один все силы свои (силы эти очень невелики у каждого главнокомандующего) употреблял на то, чтобы противодействовать наступлению. Он не мог им сказать то, что мы говорим теперь: зачем сраженье, и загораживанье дороги, и потеря своих людей, и бесчеловечное добиванье несчастных? Зачем все это, когда от Москвы до Вязьмы без сражения растаяла одна треть этого войска? Но он говорил им, выводя из своей старческой мудрости, то, что они могли бы понять – он говорил им про золотой мост, и они смеялись над ним, клеветали его, и рвали, и метали, и куражились над убитым зверем. Под Вязьмой Ермолов, Милорадович, Платов и другие находясь в близости от французов, не могли воздержаться от желания отрезать и опрокинуть два французские корпуса. Кутузову, извещая его о своем намерении, они прислали в конверте вместо донесения лист белой бумаги. И сколько ни старался Кутузов удержать войска, войска наши атаковали, стараясь загородить дорогу. Пехотные полки, как рассказывают, с музыкой и барабанным боем ходили в атаку и побили и потеряли тысячи людей. Но отрезать – никого не отрезали и не опрокинули. И французское войско, стянувшись крепче от опасности, продолжало, равномерно тая, все тот же свой гибельный путь к Смоленску».
54
Ну а в те самые крайне трудные времена всеобщего же горя, в самом-то начале Второй мировой войны, роль и ног под собой явно так не чующего Наполеона, с самым величайшим прискорбием, исполнила почти вся та не в меру языкастая, но при всем том совершенно немощная умом советская номенклатура.
Все ее чересчур отчаянно бравые (на своем укромном месте), исключительно уж щедрые на слово деятели были столь обильно одарены званиями и привилегиями, что, в отличие от всего остального народа, они буквально-то купались в своем, с той еще весьма красочной этикеткой, коричневом шоколаде.
Причем состояла вся эта считай на редкость серая умом масса и прежде-то всего как раз во многом именно благодаря сталинским чисткам — из самой что ни на есть отборной, тщательно выпестованной и вышколенной сволочи.
А она у любого народа почти всегда так, считай на одно лицо.
Тем более, что тогдашняя советская власть вообще была бесподобно интернациональна.
И потому любые беспочвенные обвинения в русофобии здесь попросту смешны, если не сказать абсолютно абсурдны.
И вот вся эта в одно разве что мирное время до чего и впрямь воинственная братия от всей уж своей «отчаянной храбрости» столь бодро тикала да еще и со столь явной поспешностью, что иной раз, и такое бывало, приехавшую издалека машину потом еще приходилось долго и тщательно отмывать: господа товарищи были уж совсем никак не в том состоянии, чтобы хоть на минуту отойти куда-то в кусты.
А когда по-настоящему прижмет, всякое еще может случиться.
Причем при всех этих своих сугубо «личных достоинствах» новоявленные приспособленцы, до чего еще верно выпестованные в лоне большевистской партии уже после ее самой тщательной очистки почти от всего первоначального состава на том еще судьбоносном перепутье мрачных и злосчастных тридцатых годов, довольно быстро затем уж оправились.
Это вот разве что поначалу они и впрямь на редкость обделались от дикого страха.
Ну а затем в конце концов эти людишки
