завариваю чай: - Я сама такая. Но разница между нами в том, что я - кошка, гуляющая сама по себе, а ты вечно стремишься сбить вокруг себя коллективчик. Ну, нет таких людей, которых можно было бы объединить твоими моральными принципами, нет!
Выслушал молча. Но, когда начал рассказывать, что, мол, коммуняки совсем обнаглели и на сегодняшней встрече с депутатом-демократом Верховного Совета кричали: «Этот козел Ельцин*!..», да и самого депутата оскорбляли, я подхватила:
- Ну, что оскорбляли, это еще не страшно. Вон, когда Прасолов собирал в Карачеве подписи за референдум о земле, то ему звонили домой и даже убить грозились.
- Да брось ты! - прервал. - Это он все врёт.
- Думаю, что не врёт, - терпеливо возразила: - Я еще с детских лет его знаю. Очень прямой человек. Помню, все стихи свои Виктору носил...
- Все равно сомневаюсь, что говорил правду.
- Вот-вот, еще эти твои вечные сомнения. Жалуешься, что не берут в компании. А как тебя брать, если даже я!.. и то, разговаривая с тобой, вечно на стороже: поверишь или не поверишь? И уж если согласишься, то аж сердце от радости ёкнет. - Смотрит на меня, чуть улыбаясь. - Чего лыбишься? Да-да, именно так. А как ты думаешь, приятно беседовать с человеком, который сомневается в каждом твоем слове? Вот и твоим коллегам... – И говорю все это мягко, улыбаясь, наливая чай в кружки: - Ну, неужели так уж трудно хотя бы промолчать, если не веришь? Нет, тебе обязательно надо опровергнуть!
- Да, все так, - кивает головой, но тут же цитирует: - «Платон мне друг, а истина – дороже*».
- Ну, раз истина дороже, то и оставайся с ней.
Что ответит? Нет, пока молчит. Тогда продолжаю:
- Но учти, не зря люди создают мифы, легенды. Значит, нужно это человеку. Значит, живет в нем потребность в неправде, и чтобы в неё поверили.
Замолкаю, искоса наблюдаю за ним: не взорвется ли? Нет, слушает спокойно. И тогда делаю последний аккорд:
- А ты еще и пропорцию не соблюдаешь. Что-то, конечно, надо опровергать, а что-то и нет. Ну, отстаивай большую правду, где это необходимо, а в мелочах...
Нет, как раз в этом не соглашается и уходит смотреть «Вести», а я, домывая посуду, закругляю свои соображения: «Истина ему, видите ли, дороже. Смотря, какая истина! - Раскладываю на поддоне вилки, ложки. - Вон, для Павлика Морозова* истиной было строить колхозы, поэтому и на отца донес. - Вытираю руки, снимаю фартук. - Нет, уж лучше наоборот: истина - истиной, но отец мне дороже… но друг мне дороже, - человек.
Стремление Бориса говорить всем только правду привело его к полному одиночеству. Моё же отношение к нему – каждодневная работа души, когда надо во время «подставлять плечо», сносить постоянную нехватку денег. И всё это порою становится настолько тягостным, что теряю ощущение радости. Но пока он писал рассказы, повести, последний роман «Недостойный», работал в газете, у нас оставалась много общего и было о чём поговорить, поспорить. Но ь он, так и не поладив с редактором «Новых известий» и коммунистом-губернатором, ушёл из газеты, стал пенсионером и теперь с усердием работает на даче».
С 14 лет я вела дневники. Правда, не регулярно, но к концу моей «трудовой деятельности» в Комитете по телевидению и радиовещанию, их накопилось довольно много, так что с 1997 года начала «копаться» в них. А тут еще появилась возможность набирать их на компьютере, вот и начала с маминых рассказиков, из которых через пару лет соткётся повесть «Ведьма из Карачева». Потом из таких же записок напишу «В Перестройке. 1987-2000» и «Игры с минувшим». Сложатся и две повести: «Сады её души» (о вымышленной героине, которая будет поступать и говорить, соотносясь с моими дневниковым запискам) и «Твой образ» (об отношениях с журналистом, с которым пришлось работать). Попутно буду писать зарисовки, миниатюры, рассказы, стихи и почти во всём не будет выдуманного, - тексты сплетались из когда-то прожитого, прочувствованного, что и прорисует мой «портрет» души».
Рассказ «Живые ниточки», написанный о тех, с кем пришлось работать.
«Бедненький, так уж никому ты и не нужен? Такой милый, а выдворили. Что, так и будешь ютиться в подъезде?» Это я говорю мягкой игрушке, маленькому серому... или белому коту в красной шляпке и голубых шортиках, который уже с неделю сиротливо сидит на подоконнике под фикусом. Каждый раз, когда начинаю подниматься на свой пятый, он провожает меня грустным взглядом синих глаз, а я невольно опускаю свои карие... и даже слегка сжимаю плечи, спеша прошмыгнуть мимо. И потому, что он... нет, не он, а взгляд его похож на чей-то! Но никак не могла вспомнить «чей»? А вот сегодня, когда опять проходила мимо, то мой биологический Яндекс вдруг выбросил ответ: у неё был такой, у неё!.. у Ланы Ленок. «Ну что ж, спасибо тебе, выселенный и никому не нужный серый… или белый котик, давай за это усыновлю тебя. Пошли».
Ну вот, выкупанный и повеселевший сидишь теперь напротив меня и, может быть, поможешь вспомнить Лану, раз так настырно подшептывал о ней… Ну да, тогда она, мой новый ассистент, появилась у нас незаметно, - главный редактор не представил её на летучке, - и она, сидя в уголке холла, лишь иногда поднимала глаза и пристально всматривалась в кого-либо, - я сразу заметила в ней это, - да и потом не раз улавливала её потаённое вглядывание, вживание в тех, кто был рядом, и даже в вещи, предметы… Да понимаешь, серый… нет, теперь уже белый после купанья-то... довольно скоро я поняла: не быть ей ассистентом режиссера с этой своей особенностью! Ассистент во время прямого эфира должен быть бойким и «стойким оловянным солдатиком», схватывающим на лету и исполняющим сказанное, а она… Ну как она могла тут же «воплощать замыслы» режиссера, если вдруг пленялась чем-то и зависала над ним?.. Например? А вот тебе пример. Когда во время прямого эфира по тихой связи я посылала ей очередную команду, то она не всегда слышала её и я через смотровое стекло видела: уставилась на заикающегося выступающего и даже пытается подсказать ему что-то.
Ну, а когда наезжала самодеятельность для записи концерта, то Лане и вовсе становилась не до режиссера, - до конца выслушивала всех, кто подходил к ней, а если еще тот рассказывал ей что-то с воздыханиями!.. Ну конечно, непременно надо было ей утешить жалобщика и тогда, стоя напротив того с лёгким дрожанием рук и готовая вот-вот расплакаться вместе с ним, уже не слышала ни просьб, ни команд. Ну подумай, мой освежённый белый кот, ну как было прервать такую задушевную беседу? Вот и приходилось взваливать всё на другого ассистента, а тот потом тоже жаловался… но уже начальству.
Ну, а внешность Ланы Ленок… Да в общем-то ничего особенного в её внешности не было. Не сказать, что красива, да и некрасивой не назовёшь. Да и плоть её не кричала о себе, - высокая, худенькая и одежда как бы соскальзывало с неё, не задерживаясь ни на груди, ни на бёдрах, лишь книзу открывая довольно стройные ножки. А, впрочем, зачем я - о внешности? Я же - о другом хочу.
Так вот, мой безмолвный кис, помню еще и такое: она сидит и что-то вяжет в ожидании эфира. Подхожу, сажусь рядом:
- И что мы вяжем? – улыбаюсь.
- Свитер, - отвечает сразу, словно ждала вопроса.
- И кого ж потом одаришь таким красивым свитером?
Нет, только улыбнулась, хочет набрать очередную петельку и тут слышу тихое:
- Глупая, непослушная, никудышная… - Кому это она? Никого рядом нет, а она опять: - Ну что ты вытворяешь?
Ой, да это она – петельке! Ну и ну…
- Лана, ты с каждой… так? – снова улыбнулась.
- Нет, не с каждой, - хмыкнула. - Хочу вытяну её вот так… - И петля выросла на моих глазах, - а нитка по-своему хочет… мстит за что-то.
- Мстит? – уточняю.
- Ну да, ведь ниточки тоже живые, вот и…
Тут же подумалось: «Ла-аночка, детка, как тебе и жить-то, если еще и ниточки…» Но говорю:
- Да, конечно. Может, и в твоей черной нитке есть нечто, похожее на чёрную… ой, прости, на белую душу.
Да нет, мой пушистый, и не думала я над ней подшучивать! С такими, предмето-ощущающими, шутки плохи. С ними надо - бережно, как с тонким стеклянным сосудом, иначе и его разобьёшь, и сам руку… душу порежешь.
Что еще помню? А, пожалуй, вот… Надо было как-то закупить несколько вазочек для цветов… перед выступающими на столы ставить. Послала её, и что-то долго не возвращалась, а когда наконец-то!.. то я лишь руками развела, а она бережно взяла один из купленных сосудов и с блеском в глазах почти запела:
- Это я из-за неё… из-за этой прелестной и единственной, чуть не опоздала. - Я удивлённо взглянула, а она поспешила пролить свет: - Понимаете, все вазочки были одинаковые и я не сразу могла выбрать вот такую, с пупочкой.
- Лана, ну какая еще пупочка?
- А вот такая… Видите? – И, проведя пальчиком по тёмному ободку, погладила на светлом поле вазочки капельку стёкшей краски. - Правда, как пупочек?
Котик мой приёмный, ну что было ответить?.. Вот и я - ничего… правда, тоже погладила капельку-пупочку, потом налила воды в «единственную», опустила в неё веточку гвоздики и сказала:
- Пожалуй, так еще красивей будет… да еще с пупочком! Отнеси в студию, поставь на стол выступающего.
Но нет, хватит прорисовывать образ Ланы, - для карандашного, а, вернее, для словесного наброска и этого достаточно, - хочу теперь вот о чём… а, вернее, о ком.
Появился тогда у нас и новый помощник режиссера, Серёжа Филатов. И, кстати, в том самом свитере, который вязала тогда Лана. Да-да, значит, связывала их живая ниточка, да они и сами были похожи… нет, не внешне, а по мироощущениям. И о Серёжке помню больше, чем о Лане потому, что был он ну очень интересный паренёк: лицо почти всегда напряженное, взгляд беспокойный, а порой лихорадочный, и похож… Похож был на красивого щенка-подростка. Когда представили его на летучке, то как-то сразу мне подумалось: ну вот, подходящая пара для Ланы… и еще одна моя головная боль. В чём вскоре и убедилась.
В студии - репетиция с танцевальным ансамблем, я – за пультом, Сережа - в наушниках у пюпитра, и вдруг по тихой связи слышу:
- Не бродить, не мять в кустах багряных лебеды и не искать следа...
- Сережа, при чём тут Есенин*… под эту залихватскую музыку? - Взглянул в мою сторону, но продолжил: - Со снопом волос твоих овсяных отоснилась ты мне навсегда.
Спустилась к нему в студию, а он:
- А чего ж они с ерундой приехали! - И подошел к танцмейстеру: - Что же вы такую чепуху показываете?
Тот, конечно,
