его от нападок, но получилось, что разнес в пух и прах.
Помолчал, взглянул на меня: говорить ли, мол, дальше? Но сказал:
- Я теперь понял Виктора. Он абсолютно не принимает действительности и верит лишь в то, что придумает, что кажется или нафантазирует.
И Платон прав. Жить «тварным миром» Виктор не может и не умеет, - невыносимо скучно! Подавай ему драмы, а, лучше – трагедии. И чтоб мистики поболе. Он и в роман столько её вписал!..
Из записок.
2013
Начало марта, последние морозы. Приехала в Карачев. Подхожу к родному дому, а он почти по окна заметен снегом. Постучала в дверь раз, другой. Тишина. А вдруг?.. Но услышала постукивание палки по полу. Идет! Ну, слава Богу. И уже стоит мой брат на пороге бледный, осунувшийся:
- Галетина, ты?! – всплеснул рукаи: - Ну, что ж ты не позвонила! Я бы печку протопил, чтоб не мёрзла и чтобы...
- А сам в холоде лежал, - подхватила.
Да нет, ему, мол, привычно. И тут же стал выгребать из железной печки золу, бросать в нее поленья.
- Сейчас затоплю. Сейчас тепло станет.
И потом до моего отъезда сидели мы у печки, он подбрасывал и подбрасывал в нее полешки, которые рубил тут же, и мои ноги раскалялись от тепла, а спина мерзла. Накинула поверх своей и его куртку.
- Ну что ж ты сразу не сказала? – всполошился: - Возьми тряпку, набрось вон на ту дырку в полу, это из нее дует. Хотел же летом ее, заразу, забить, но так и не собрался. Все время этот паразит... роман отбирает, - сказал с какой-то озадаченной злостью.
И опять всё говорил, как о живущих рядом, героях своего романа, лишь иногда жалуясь на ноги, которые «отказываются ходить», на сердце, из-за которого «одну чурку выходил пилить три раза», на морозы, на чертей и бесов:
- Сволочи! Шубу мою чем-то зарядили. Жжет плечи, все тело корёжит, сердце от этого разболелось. - И смотрит на меня темным взглядом: - Только когда сбросил, прошло, – коротко взглянул: верю ли? - Да и носки зарядили... пришлось и их сменить.
- Вить, ты же в церковь ходишь, в Бога веришь. Нельзя тебе - и в чертей…
Но тут застучали в окно. Захромал открывать. Вернулся.
- Принес ее черт...
- Кого?
- Да эту девку... Побирашку. И опять с синяком под глазом.
Оказалось, что поберашке этой около тридцати, но она не работает, пьет вместе с мужем, а к брату приходит «за хлебцем». Виктор стал отливать ей в майонезную банку подсолнечного масла, а я заворчала:
- Ну что ж ты ее привадил? Она же молодая, могла бы заработать на хлеб и масло, а не просить у пенсионера.
- Да ну ее к чёрту, – махнул рукой: - Может, скорей отвяжется.
А потом, воспользовавшись тем, что отвлёкся от своего романа, попробовала убедить:
- Вить, тебе... в таком возрасте надо следить за своим «телесным болваном», ты же пенсию неплохую получаешь.
- Да нет ее, нет! – снова взглянул тяжело: - Сто семьдесят рублей утащили.
- Кто?
- Кто-кто... Они же!
Черти. Вот и сидел последнюю неделю на хлебе и подсолнечном масле. И что с ним делать, что ответить?
- Ты знаешь… - посмотрела на него уже без улыбки: – Я всё чаще перестаю тебя узнавать. – Взглянул и он на меня настороженно. – Всю-то жизнь был ты неунывающим, воинственным, всех-то ты побеждал, а теперь перед какой-то тварью... чертями сдался. Нет, не узнаю тебя, братец.
Снова взглянул. Почувствовала, что зацепила его. И осторожно подытожила:
– Так что подумай над этим и знай, мама была бы огорчена.
Ничего не ответил».
(А через полтора месяца был такой телефонный разговор с Виктором).
«- Привет, братец! А мы на даче, Агнешка нас привезла и вот сейчас внучку на качелях качаю… Нет, у нас тепло, солнышко светит, а в Карачеве?.. Вот и хорошо… Ага, завтра иду закупать продукты для тебя… Ладно, успокойся, не так уж это и трудно, а для тебя какая-никакая, а радость. Конфет каких купить?.. Ну да, знаю, «Алёнка» называются. А еще каких?.. Хорошо, сама посмотрю. Пресервы из горбуши привозить?.. Хорошо, не буду. Творожку вкусного в банках, шоколадного плавленого сыра и, конечно, котлеты из трески испеку, зельца деревенского куплю, да?.. Ой, аж два килограмма!.. Ну да, если заморозишь… Всё, заказ принят. Но пока выползай-ка на солнышке греться… А ты потихонечку, помаленечку, со своим Кейтом поговорите… Ага, на этот раз я сама всё привезу… Да ладно, возьму сумку на колёсиках, так что не надорвусь… Пока, до вечера, до «спокойной ночи»!
И на другой день поехала в Карачев, вначале позвонив ему: калитку, мол, открыть сможешь? Знала, что вешает на неё замок, спасаясь от пьяниц.
И он сидел у ступенек в коридор, ждал. Пристроилась на перевернутом ведре, вынула пакет с помидорами, клубникой, грушами. Но надо бы их помыть, порезать, а как пройти в дом? Кей привязан у порога, меня не узнаёт, мечется. Из пакета вынула пару курьих лапок, бросила ему. Из-под коридора выглянули кошки, смотрят в глаза. Дала и им, но опять: как пройти в дом?
- Собачка красивая, собачка умная, разреши пройти! - Лает, скалит зубы. - Кейт, ну пожалуйста! – Протянула ему еще пару лапок: - Кейт, разреши, я только за ножом.
И пошла прямо на него, лающего. Вот-вот - за ногу! Но нет, пропустил. Нашла нож, снова смело, - чтоб знал пёс: не боюсь! - прошла мимо всё так же лающего, очистила грушу, порезала, протянула брату. Поддел кусочек ножом.
- Ви, не надо ножом, возьми рукой, а то упадёт.
Нет, снова поддел. Груша упала.
- Ну вот… видишь...
А потом вместе пробирались в хату: я - впереди, он - опершись на моё плечо, медленно переставляя ноги. Но вот и кровать. Присел, прилёг.
- Может, обезболивающее выпьешь? - Ага, выпьет. - А где таблетки?
Не знает «где», а потом:
- Да утащили. Они их любят. - Черти! Замолчал. Но слышу: - Вон там пакет, в нём поищи. - Поискала. «Кетарола» не нашла. – Вот-вот, его-то и украли.
И пришлось идти в аптеку. Купила и сока яблочного, колбасы, сметаны, творога. Поел, остальное попросил спрятать в ящик рядом с кроватью.
Уже начинало смеркаться, и я сказала:
- Ви, я поеду. Ведь у тебя даже прилечь негде. Но завтра приеду, и пораньше.
А на следующее утро услышала голос Наташи: позвонил сосед Сашка и сказал, что Виктор лежит на полу, на кровать взобраться не может, и она с Максимом на машине друга едут в Карачев, чтобы привезти его к себе.
Когда пришла к Наташе, цепко смотрел потемневшими, бездонными глазами, здоровой рукой не отпускал мою. Что хотел сказать, но не мог?
Врача ждали до четырех. И пришел. Пожилой, низенький, не поднимающий глаз. Взглянул на ноги Виктора, покачал головой, а Виктор - на него. И даже вроде бы улыбка мелькнула, - понравился ему врач, знаю. А тот присел на краешек кровати и на табуретке стал выписывать рецепты, объясняя действие лекарств себе под нос, но вдруг услышала: «И зачем живём? Ведь все равно умираем, умираем. Да и планеты гибнут, в Космосе такое невообразимое творится!» И уходил, - маленький, серенький, - словно извиняясь.
Крик отчаяния - во мне!
И заглушить его, - ничего, рано или поздно все уходят, - не могу.
Только - на балконе, когда со стрижами любимыми…
Или как сейчас: на Красной площади - двухтысячный хор, зрители под зонтиками, и как поют! Словно бдение соборное.
И снова его взгляд тёмный, бездонный… и уже устремлённый не в этот мир, - в иной!
Но что хочет сказать? Глажу по руке, по волосам: тебе тяжело, но ты не один, мы любим тебя… еще подержишь в руках книгу - роман свой. Смотрит, не отрываясь. Что хочет сказать?!
А перед сном – опять тот хор. И прекрасные песни, и яркие зонтики, и зловеще-яркий закат над башнями Кремля.
Уже лежит, отвернувшись к стене. Устал бороться. «Ви, ну пожми руку, если слышишь!»
Будто не слышит». Ви, ну пожалуйста, взгляни на меня, подмигни! Ведь дочке жал руку!»
А Настя прилетела из Испании. Красивая, улыбающаяся Настя. Склонялась над отцом, что-то рассказывала, трепала за руку. И отзывался! Но не мне. Чем обидела?
Незадолго до болезни Натали ездила к нему и, чтобы взбодрить, сообщила:
- Люда обещала в сентябре издать твой роман.
- Какая разница, – манул рукой: - выйдет он со мной или без меня?
И мне как-то - по телефону:
- Всё. Поставил последнюю точку в своей эпопее.
А раз последнюю… Да и жить в Карачеве одному уже не под силу, а без того и другого…
Прислала договор на издание «Троицына дня» Люда Жукова, Наташа объяснила ему, а он и не захотел его подписывать.
- Ви, почему? Ведь Люда три года хлопочет. Нельзя так, братец, нельзя.
Знаю, вижу: слышит, но…
Посадили в кровати. Натали, поддерживая, прижалась спиной - к его спине, а я водила его рукой с ручкой по договору и, наконец, кое-как вывели: «Сафонов».
Снял нагрудный крест. Почему?!
- Наташ, может, просто мешал?
А, может он: «За что, меня Бог так? Я же молился ему!» Нет, не может он так думать, не может!
Или: зря, мол, жизнь положил на роман, а не на семью. Нет, не надо ему и так думать, не надо! Невыносимо, тяжко беспомощному и… с такими мыслями!
День тот был жаркий, наполненный радостной весенней зеленью и солнцем.
Не думала, что на кладбище придут столько… И говорили его ученицы.
И как же искренне, взволнованно благодарили учителя! А я и не знала, что их столько… Ну да, они же из другой, неведомой для меня жизни брата.
И я: Виктор был мне отцом… лучшее во мне – от него… не встретила человека цельнее, ибо всю жизнь – «Троицыну дню», хотя и не издал… и до праздника Троицы не дожил всего один день… А, может, в этом что-то есть?
Потом - небольшой фильм из его фотографий, смонтированный дочкой и внучкой за ночь.
И песня его любимая: «А на том берегу незабудки цветут, а на том берегу звёзд весенний салют, а на том берегу мой костёр не погас…»
Подарки памяти глумливой,
Вдруг проявляющей - своё:
Крыльцо, еще сырые половицы,
И я, двухлетняя, стою, смотрю
На новые ботиночки и на рукав пальто
Которое всё - в крапинках-узорах
Зелёных, красных, жёлтых.
... Тот нежный
