жить естественной жизнью, добывать «жизнь для всех»; Достоевский: всем вместе склониться перед тем, что бесспорно; Пушкин: на свете счастья нет, но есть покой и воля. Но разве современная экономика хотя бы в идеале замахивается на покой и волю? Она кичится динамичностью, инновациями, конкурентностью, а во имя чего? Добрый король Анри Четвертый мечтал, чтобы у каждого крестьянина была курица в супе, и все подобные мечты с тех пор десять раз выполнены и перевыполнены, - от излишков продовольствия в Европе не знают, куда деваться, - однако ни покоем, ни волей даже не пахнет. Экономика давно превратилась в жернов, перемалывающий людское время и природные ресурсы, а люди - в лошадей, которые крутят этот жернов. И мне пришлось высказаться в том духе, что экономическая теория счастья так же невозможна, как гуманистическая теория казни, и мечтать нам нужно не о свободе для экономики, а о свободе от экономики».
«Да, величие и красота создаются не экономикой, а порывами души. И богатство не делает человека счастливым, но всё же!.. Экономика нужна. Разве Третьяков* собрал бы свои картины, если бы не зарабатывал деньги, а потом не покупал картины, тем самым помогая художникам? Всё связано. Но нужна мудрость, чтобы пройти «по канату», - захлебываться ли в богатстве, забыв о порывах души, или… А мудрость – увы! - редкостное свойство».
(Поставил одобрительный лайк).
Я – на его комментарий о финской писательнице:
«Спасибо за информацию о финской писательнице Софи Оксанен. После знакомства с её «увлекательнейшим» романом начинаешь к своим писаниям относиться с уважением)). А если без юмора… Александр, сочувствую и поражаюсь: как у Вас хватает сил душевных прикасаться к такой белиберде?.. И еще часто кажется, что массовому западному читателю и не нужно другое чтиво, - плевать ему на правду, беды земные. А Россия тамошним «творцам» удобна и даже просто необходима для нацарапывания подобного бреда о ней».
«Если не бояться высоких слов, я посчитал изучение этой гадости своим долгом. Как патологоанатом».
«Вы - мужественный Человек! (Без иронии.)»
«Если без иронии... Я становлюсь мужественным тогда, когда занимаюсь делом, в важности которого не сомневаюсь. Но мне кажется, что такова природа всякого мужества».
«Оставайтесь таким же, а то иногда как-то...»
«Спасибо, Вы меня тронули. А одиночество - наш удел».
«Да. Благодарю и Вас.
Что есть сны? В учении Будды*сказано: «Все существа - наследники поступков и сыновья поступков тех, кто жил раньше». А значит, наша генная память хранит частицы их душ и однажды, воплощаясь в фантазийные образы и одеваясь в современные «одежды», образы ушедших проявляются в наших снах пережитым ими и во снах напоминают о себе.
«Замок ли, дворец ли? Но потолки высоки, стены толсты… да-да, почему-то остро ощущаю их давящую толщину! Но почему я здесь, зачем? И томлюсь меж этих стен, и перебегаю из одной полутёмной залы в другую, из бесконечно длинного коридора - в такой же, но лишь натыкаюсь на огромные двери, не открывающие выхода.
(Но ведь не приходилось мне быть в подобных коридорах, так почему же часто снится похожее?)
И опять - чужой город… и опять тот самый свет, который всегда похож, - вроде бы и сумерки, но неприятные, чуждые, тягучие. И я мечусь меж домов… нет, домов не вижу, только их высокие и крутые... даже очень крутые, похожие на пирамиды крыши, покрытые серой щепой, подернутой зеленоватым мхом… и я прыгаю, перелетаю с одной крыши на другую с отчаянным желанием улететь отсюда.
(Никогда не видела подобных крыш, так почему снятся?).
Я – на окраине незнакомого города. Серо, неприветливо и - ни души. Уже темнеет, а мне надо на вокзал и не знаю, как к нему пройти... Но - какой-то магазин. Зайти, спросить у продавцов?.. И захожу, спрашиваю у одного, другого, но они будто бы смотрят на меня, но не видят. Ну что ж, надо самой… пойду вон туда, кажется, там, за деревьями мелькают машины. И уже передо мной что-то вроде стадиона, но всё поле – в вязкой зеленоватой студенистой массе, только по диагонали – тропка. Иду по ней… а ведь если оступлюсь, то увязну в этой трясине! Но тропа вдруг обрывается и передо мной - кусты… Значит, назад? И опять - тот же магазин, но уже возле него – яма… и я в ней - по плечи… и со мной несколько человек. Кричу: помоги-ите! Хочу, чтобы те, кто рядом, тоже звали о помощи, но они молчат… и передо мной лишь их спины, спины… Нет, не выбраться!
И - отчаяние.
(В таких снах часто – какой-то томящий, неземной свет, которого не приходилось видеть).
... Чужой город с припавшими к земле строеньицами… нет, какими-то гнездовыми поселениями, а над ними – черное небо… бархатно-черное небо, под которым – сумерки, но не земные предзакатные, а тревожащие, - зловещие… для меня зловещие, а для тех, кого вижу, – привычные, потому что разговаривают они с улыбками, смеются, но когда подхожу к ним, чтобы спросить, как пройти к автовокзалу, то, хотя и замолкают, но смотрят мимо меня… словно не слышат, не видят. И тогда с надеждой отыскать вокзал по тропке поднимаюсь на возвышенность, чтобы увидеть знакомые силуэты города, в который стремлюсь и из которого зачем-то ушла, попав в этот, совсем неземной… но не вижу привычного абриса строений, а только до горизонта, под совсем черным небом, при слабом мрачном освещении - всё те же, прижатые к земле гнёзда-строеньица с чуть заметными оконцами, и только несколько прорвавшихся меж них охристо-красных особняков, возле которых суетятся люди, словно у них праздник. И я - в отчаянии! И опять по тропинке - вниз, вниз...
Все сны мои – ночные птицы,
взмахнут крылом и улетят...
Но ведь порою, как зарницы,
тревожат душу и манят.
Загадочные, странные виденья.
И нет ответа: чем порождены,
какого мира - отраженья?
Но с ними жить обречены».
Когда-то дорога, по которой мы ходили к своему дачному участку, была еще не заасфальтирована, и мы с мужем почти с час топали до своего «поля». Потом до соседней деревни со странным названием «Путёвка», что слева от нашего дачного, протянули асфальт, пустили старенький ЛАЗ, мы стали на нём ездить и этот автобус был не только нашей радостью, но и мучителем, - часто ждали его и по часу, и по полтора, а иногда он и вовсе не жаловал. Но когда наконец-то его рыжий лоб медленно всплывал над подъёмом дороги, потом показывались темные глазницы передка с открытой «пастью» моторных внутренностей (капот почему-то был всегда поднят), а потом и сам приближался словно побитая и заискивающая дворняжка (вот-вот хвостом завиляет!), то ждущий дачный народ вначале испускал выдох облегчения, - прибыл всё ж! – а потом вдыхал, хватал сумари и устремлялся к нему. Помню тихую, незлобную реплику одной старушки:
- Во, змей, приполз! Что б ты и вовси провалилси! Уж и не надеялися б, а пяшочком, пяшочком, как и всю жисть.
«Протянули асфальт и до следующего посёлка, а наш ЛАЗ заменили на новый жёлтый автобус с радостно трепещущими на пахучем ветру яркими шторочками, который к тому же и бегает туда-сюда часто. Но сегодня я припозднилась и поеду 110-м, который ходит по иному маршруту. Почёхивая, покашливая и издавая перепоясывающей его резиновой гармошкой скрипящие звуки, к нашей остановке подъезжает он, чтобы не торопясь, с ленивым достоинством, отвезти в город отработавшее на своих участках садово-огородное «племя». Обычно люди начинают сходиться к нему еще за полчаса, и за это время столько загорелых лиц увидится, столько разговорчиков и реплик услышится!
- Ну такие ранние, ну такие обильные! - лопочет, умиляясь, суховатая бабулька в пёстром платьице: - Только соберу, приду, опять красные!
«Это она о помидорах» - догадываюсь я.
- Ой, что ты! И не говори…
И это ей вторит трубным голосом громоздкая пожилая женщина, «приросшая» к такому же толстому, как и она пню, и который ... похоже, мучается под ней.
Но слышу и другой голос:
- Ну, пришла я, значит, на дачу, копаюсь на грядке, смотрю так-то… сосед мелькнул в своём парнике.
И это она весело рассказывает стоящая напротив меня женщина в пестром платье и пёстрой панамке той, что сидит ко мне спиной:
- «Здравствуй, Петрович!», кричу ему по-громче, что б услышал. «Здравствуй», отвечает. – И смеется, вовлекая этим в свой рассказ ту, что ко мне спиной: – Так вот, буркнул Петрович в ответ, а я и думаю: чтой-то тут не то, голос, вроде бы не его. Только хотела спросить: что, простудился, мол чтоли?.. а он выскочил из парника с пакетом огурцов, да скорей уходить. Понима-аешь?
И снова смотрит на молчаливую подругу, ожидая эмоций, но не дождавшись, завершает:
- Ну, тут я и поняла, что это вовсе и не Петрович был.
Дослушав огуречную истории, вижу старушку, которая, пошатываясь под тяжестью сумок... и всё больше вправо (наверное, та, что тяжелее, и сталкивает её в сторону), подходит… нет, приближается к остановке, и другая женщина, всё это время молча стоящая над своими, изрекает:
- Во, навьючилась, старая! Ну, куда тебе такие сумки таскать-то!
Но «старая», плюхнув их на траву, только ответно улыбнётся и со вздохом присядет на кстати подвернувшийся пенёк.
А вот к остановке быстренько семенит молодайка в обрезанных джинсах, черной обтягивающей майке с оскаленной мордой льва на бюсте (Подумаю: «Наверно её большим грудям не очень-то и уютно под этой пастью») который, подскакивая и мечась из стороны в сторону, словно норовит выскользнуть из-под под майки. В автобусе усядется она как раз впереди меня, и в моих глазах блеснёт золото, - два массивных кольца в ушах и такая же цепочка на шее, - но мой взгляд всё будет спотыкаться на её упитанные, отливающие гранатом волосы, хищно схваченные «крабом», и мне будет казаться: лишь только ослабит краб свои крабовые щупальца, и её тёмные волосы, погасив золотой блеск колец, «девятым вылом» хлынут и на плечи этой упругой молодайки, и на соседку… и даже мне кое-что перепадёт от их мощной волны. Но тут вдруг услышу:
- Ой, какой зрелый арбуз кондукторша ест! Красный, сочный! У неё даже до локтей сок течёт, - засмеется женщина.
И точно. В кабине, рядом с шофером... вся из себя такая вальяжная!.. сидит кондукторша, вгрызаясь в яркий кусок арбуза. Запах его тут же долетит до нас и мои заплечные соседки станут развивать «тему»: уже продаются?.. и где же это она его купила?.. ох, а я ж так люблю их, аж слюнки текут!.. а какой сочный, красный!
Итак, через три остановки автобус уже набит по завязку и дачники, судорожно ухватившись за металлические поручни, плотненько стоят даже на вращающейся круглой (жутковатой!) платформе, которую заботливо укрыла та самая чёрная резиновая кишка, соединяющая его с хвостовой частью. Но я - не на этой пляшущей платформе. Я сижу в салоне
