и, чтобы избавиться от арбузного обаяния, отвожу взгляд от кабины, на которой прилеплены три мордочки щенков и в нале под ними вижу седой ежик волос над черными бровями, потом «банан» носа, а под ним во весь рот улыбку обладателя этого «банана». Да, сейчас этот симпатичный пожилой мужчина немного пьяноват… «А совсем недавно так-то хорошо копалось ему в земле, так-то отрадно и уютно сиделось с соседом за бутылкой вина и помидорчиками со своей грядки, и так-то не хотелось спешить к последнему 110-му, но и теперь…» И как же весело, открыто смотрит он вокруг, словно призывая всех участвовать в своём маленьком празднике жизни.
Но у меня – свои праздники, а посему возвращусь-ка вон к той пожилой интеллигентной женщине, что - напротив. «Как же к лицу!.. к её тонкому лицу жемчужное ожерелье! И настоящее ли?.. или бижутерия?» - всё бьётся во мне вопрос до тех пор, пока не махну мысленно рукой: «Ну конечно настоящее!.. по наследству переданное от благородных предков… носи, мол, и никогда не снимай, мол… чтобы помнила о нас даже тогда, когда поедешь на дачный участок огурцы поливать».
И четвертая остановка 110-го. Подталкивая в автобус корзину и ведро с огурцами, по ступенькам, держась за поручни, подтягивается суховатая пожилая женщина, благодарит девочку за уступленное ей место, плюхается со мной рядом на сиденье:
- Что ж вы так нагрузились? - сочувствую ей.
Но она, обернувшись ко мне, светясь загорелыми морщинками лица, лишь рукой махнёт: а, мол, ничего, мы привычные… и тут же, доверительно приподнимет чистую тряпочку, прикрывающую корзину, шепнёт:
- Во, посмотри-ка, какой огурец вырастила!
- Да-а, - удивлюсь: - наверно, сантиметров тридцать.
- А то и больше… – рассмеется.
И на этот её смех с соседнего сиденья обернётся молодайка, заглянет в корзину, ахнет и окликает грудастую толстушку, стоящую впереди:
- Надь, посмотри-ка какой фрукт тётя Настя вырастила!
И та, взглянув, удивлённо взметёт брови, усмехнётся, протянет руку к моей соседке с корзиной:
- Дай-ка, теть Насть, своему покажу.
И с шутливой интонацией крикнет через головы соседок молодому мужчине, стоящему на вибрирующей платформе под резиновым укрытием:
- Вань, видишь какой!..
И Ванька взглянет на огурец, но, словно не услышав, отвернётся, а автобус наполнится смешками, весёлым говорком, намёками, которые будут порхать и порхать аж до следующей остановки.
Когда, засуетившись, наконец-то устоится пятая посадка, то до меня с сиденья, что по другую сторону прохода, долетит:
- Нет, нет! Это совсем не «Красная шапочка», это вспышка!
«Шапочка, вспышка. Какая связь?» - подумаю, но тут же услышу:
- «Красная шапочка» зреет медленно, а вот «Вспышка» сразу краснеет!
Да это опять та старушка рассказывает о своих помидорах! И захочу взглянуть на неё, но мои глаза наткнутся на голубой джинсовый зад. «Неужто напрочь запер меня на моём сиденье?» Ведь левый «берег» зада упирается в поручни ряда напротив, а правый – моего, и принадлежит молодой блондинке с толстой шеей, которой худенькая женщина с увлечением… «Ах, с каким же блеском в глазах!» рассказывает что-то.
И удивительно! Как же запросто сплетаются эти несуетные дачные разговоры с чиханиями старого автобусного механизма, со скрипами и плачем соединяющей его резиновой гармошки: ничего, мол, ничего!.. я хотя и жалуюсь, но всё будет ладненько! И как же завораживающе дразнящ этот запах укропа, петрушки, огурчиков, малины, смешанный с бензинным потом разогретого автобуса.
Ах, как же хочу вписаться, вплестись в эту автобусную ауру, чтобы стать не только случайным наблюдателем! И как же нов, мелодичен многоголосый хор «землепашцев», в который лишь иногда вплетаются отдельные слова или незатейливые мелодии мобильников! Где вы, композиторы, София Губайдулина, Гия Кончели? Загляните из своего зарубежного «прекрасного далёка» в Россию и напишите симфонию моего 110-го, чтобы слушала её не только в эти минуты, но и когда захочу. А еще мне кажется, что в цифре 110 есть что-то старинное и даже древнее, - ушедшее?.. нет, всё еще живущее, и даже цельное, настоящее, - незыблемое, - то, во что верю и на что надеюсь. Так что, давай!.. вывози нас, 110-й, из лабиринтов дачных улочек, мимо осиротевших участков, мимо садовых домиков с робким взглядом подслеповатых окошек, мимо уверенных в себе особнячков. Вывози в мой шумный город с надеждой и упованием на еще более обустроенную жизнь.
И автобус уже неторопливо выезжает на широкую трассу, где его пожилое достоинство неожиданно вспыхивает еще ярче, - рядом-то шмыгают пёстрые автомобили и с его высоких сидений они кажутся совсем игрушечными. «Ну, да, да! Те, что у 110-го «под ногами» - так себе, ноль без палочки, а этот автобусный мир с запахами клубники, огурчиков, петрушки, укропа, букетами вызывающе огромных ромашек в натруженных руках усталых тружеников, только что прикасавшихся к земле, как раз и есть моя Россия, её ядро, которое было, есть и будет во веки!»
Итак, я приблизилась к финалу своего фантазийного повествования, как и мой неторопливый герой, незаметно подплывший к автовокзалу. Сейчас из его чрева, цепко придерживаясь за поручни и улыбчиво кивая друг другу, - до завтра, мол! - неторопливо выйдут с корзинами и пакетами загорелые пассажиры, а он, пустой, поползёт дальше, к своей конечной остановке, чтобы отдохнув, - как и они, - а завтра продолжить рутинное, но извечное дело».
Когда слышу эту, в своё время очень популярную песню:
Какой прогноз, дожди или туманно?
Не ждет ли нас нечаянно беда?
Тебя, как извержение вулкана,
Я предсказать не в силах никогда…
то память проявляет образ паренька, которого тогда взяли в Комитет оператором по монтажу сюжетов, фильмов и который, когда я ушла на пенсию, еще несколько лет звонил мне, поздравляя с днем рождения или с каким-либо праздником.
«Теперь он – жокей на одной из радиостанций, а когда взяли его к нам на работу, то часто слышала, как иногда он тихо мурлыкал:
Главней всего погода в доме,
А всё другое – суета.
Есть я и ты, а всё, что кроме,
Легко уладить с помощью зонта…
Невысокий, плотненький, круглолицый, светловолосый. Да, был он... словно созревшая слива с ещё сизоватым налетом, но который тут же, под пальцами, - только прикоснись! - может исчезнуть. И за три года спокойно и без видимых эмоций относясь к разным злым всплескам от кого бы те не исходили, нисколько не изменялся, оставаясь в этой своей незащищенности.
Скажи мне всё, а если будет поздно,
То виноваты будем только мы…
В первый день его работы монтировали мы с ним сюжет и я, больше чувствуя, чем замечая его волнение, старалась быть улыбчивой, не заводиться из-за его ошибок, а когда закончили, то, слегка приобняв, поцеловала в щечку и поздравила с «дебютом». Вот и всё. Но с того дня он вроде как прирос ко мне и монтировать со мной для него стало чем-то вроде праздников, - был готов оставаться у мониторов внеурочно, до полуночи, помногу раз переделывая склейки и лишь приговаривая:
- Ничего страшного... сейчас переклеим, вы только не волнуйтесь.
И, мурлыча своё любимое: «Ва-ажней всего погода в доме, всё остальное - суета» терпеливо принимался, - в который раз! - переделывать.
Когда наши графики работы совпадали, Миша всегда поджидал меня, чтобы вместе идти к троллейбусу, а когда в ожидании эфира я в своём кабинете почитывала, то непременно приходил «поболтать». По поводу этой его привязанности ко мне коллеги переглядывались, перешептывались (знаю!), но я ничего им не объясняла, - если нужна этому пареньку, то отталкивать его ради них не стану, - пусть потешаются. Конечно, странной «парой» мы были, ведь Мише было двадцать, мне за сорок, и когда мы шли с ним к троллейбусу, я, словно со стороны окидывая нас взглядом, - стройную, уже немолодую женщину, одетую «просто, но со вкусом», и присадистого паренька в куртке, - иногда думала: «Ну что между нами общего?» Ан, нет, что-то притягивало его ко мне, что-то получал он от меня, коль иногда говорил: «Я очень Вам благодарен. (За что, Миша?); «Я очень рад, что Вы столько мне дали». (Чего, Миша?). Но не задавала подобных вопросов, - зачем? – ибо раз была ему нужна, раз что-то поселилось в его душе от меня (надеюсь, хорошее), то пусть и остается… сокровенным».
Очень жалею о том, что когда дети выросли, отделились, заведя свои семьи, то стала редко делать записки о встречах с ними, а ведь так интересно прочитать текст, подобный этому.
2012.
«Уже в третьем часу по полудни позвонил сын:
- Может, съездим в лес?
- Можно и съездить. Но Глеб, вначале надо бы заехать на дачу за батей, - подсказала: - А то он обед с собой не брал, так что голодный.
И они с Агнешкой заехали за ним, накормили, но позвонила дочка:
- А нас почему не приглашаете?
Когда заехали и за ними, то Галя нарезала бутерброды, жарила яичницу, запасалась молочком для Платошки, так что собрались только к пяти.
А темнеет-то в семь! А ехать-то до леса около часа. Но упорно «стремились к намеченной цели», - Глебу, де, его знакомый начертил маршрут, в конце которого можно нарезать рыжиков.
Проехали Выгоничи, - поля, поля, перелески, - свернули на грунтовку, объехали лужи, проехали ферму, помеченную на плане, по сторонам замелькали молодые елочки, березки. Остановились.
- Ребята, - говорю, - в таком лесу грибы не растут.
Нет, не послушали опытного грибника. Схватили корзинки, ножи, Глеб сунул мне и бате по рации, - «А вдруг заблудитесь!» - и все замелькали меж елочек.
Пробегали с полчаса, - кроме двух червивых сыроежек ничего не нашли. Куда еще ехать, в какой лес? Ведь уже солнышко село, сумерки стали подкрадываться.
И решили возвращаться. Но вначале надо распить коньяк, предусмотрительно купленный сыном в Выгоничах, - инициатива Глеба: раз Галя с нами, значит, назад машину поведет она, и ему можно выпить. Свернули с асфальта, по жнивью поехали к виднеющемуся невдалеке лесочку, остановились на опушке. Пока мы с Борисом шастали меж березок в надежде найти хоть один рыжик, зять Артём с Глебом раздували костерок, моя невестка полька нарезала бутерброды, и когда уже в сумерках мы вынырнули из леса к огоньку костра, то все уже начали отмечать полученный Агнешкой «вид на жительство». Присоединились и мы, а мне подумалось: «Ой, уже через два дня она должна родить дочку, а мы тут, в поле, почти ночью… Ужас!» Но мужики спокойно попивали коньяк, годовалый внук Платошка из коляски заворожено пялился на костер, внучка Машка из мобильника вылавливала «аськи», а я стала всех фотографировать.
Но как-то вдруг сразу потемнело, костерок наш догорел, под куртки
