окружающих людей, как это беспечно и вполне естественно делал его малолетний сын. Вот за эту естественность и откровенность детей и любят.
Каждому своё, ребенку своё, взрослому своё.
Глава 20
«Наконец, добрались»: непроизвольно вырвалось наружу у Григория то затаенное желание, которое до сих пор тщательно скрывалось внутри его.
После непроизвольно вырвавшихся слов Григорий понадеялся на то, что хозяева не придали слишком большого значения его словам, связанным с чувством истинного облегчения, которое он наконец испытал, а скорее связали его последнюю фразу с чувством юмора –посмеялись бы внутренне вместе с ним, но не поняли сути дела или, если поняли, то быстренько забыли, что он испытывал внутреннее напряжение, когда вышагивал с сыном к ним в квартиру.
Григорий подумал:
«А стоило ли оно того? Все эти внутренние усилия и глупые, ненужные переживания и борьба с самим собой за нулевой результат или, того хуже, за результат, лежащий ниже линии горизонта?
Когда-то ведь, много лет назад, были результаты, все было в душе у меня более-менее хорошо, радовался жизни; был приличным человеком, как все порядочные люди, даже в галстуке красовался иногда; а сейчас считаю, что у меня все - в минус, а главное, я сам себя в минус поставил, а это уже серьезно и опасно для меня самого, в этом случае уже никто не поможет, разве только если сама жизнь как-нибудь случайно не развернется в благоприятном для меня направлении, но таких редких явлений в природе почти что и не бывает».
Григорий подумал с иронией:
«А про людей, которые могут мне помочь, я и забыл совсем.
… Да у меня и нет никого, кто поможет …. Тогда зачем, спрашивается, я сейчас к Петру приперся?
Дома сидел бы себе как обычно, тихо и мирно, так нет же, притащился, прихрамывая на одну ногу, к Петру, шороху здесь навел, все планы им поломал, людям одни неудобства доставил своим визитом дурацким.
Я же по любимой своей традиции ни к кому, никогда за помощью и не обращался, в том же духе бы и продолжал, сидел бы тихо дома, семечки лузгал, так нет же, притащился зачем-то к людям, распугал их, наверное, своим странным завороженным видом, как у колдуна какого-нибудь, с печки упавшего и немного ушибленного. И - всё, дальше здесь сижу, голову людям морочу, довольный и счастливый.
Ну, это я утрирую, как всегда! Если бы, конечно, я был довольным и счастливым, я бы здесь не появился! Гудбай, Петя! И еще ручкой бы помахал ему издалека! Прощай, прощай, не жди меня назад! .... И напрасно. Ведь он же достойнейший человек, не перехвалить только бы.
Вот чего бы мне с ним постоянно не общаться? Беседы можно было бы долгими часами с умным видом вести; чай горячий, отдуваясь, пить и почмокивать от удовольствия из-за наличия разных вкусностей на столе, а главное из-за присутствия такого приятного и обходительного собеседника.
Или, например, мы могли бы пить водку, что куда интереснее, или, на худой конец, самогон, важно рассуждая о какой-нибудь высокой политике или, на крайний случай, перешли бы на разговор о каких-нибудь знакомых бабах, хихикая и посмеиваясь в кулак и толкая друг друга локтем в бок. Я бы ему толкал в бок посильнее.
В этих наших встречах я, конечно, поставил бы его на то место, где ему быть положено по его природной сущности и по своему роду–племени, доказал бы в спорах свое безоговорочное превосходство, а может и морды побили бы себе немного. Почему бы и не побить.
А как без этого? Не по-людски это, без небольшого-то мордобоя, не по-человечески.
Потом бы мы помирились и облобызались по-братски и песню какую-нибудь задушевную запели, обнявшись, сжимая из-всех сил рукой шею собеседника и радуясь, видя, как он постепенно наливается пунцовым цветом и начинает хрипеть, сбиваться, неверно выводя мелодию.
Затем я бы заботливо спросил бы его: «Что? Что такое, друг? Что-то лицо твое как-то странно посерело, да и глаза какие-то мутные, не в обиду сказать тебе, немного ополоумевшие стали, как будто ты ничего уразуметь не можешь; от слова, совсем ничего. Тебе, что ли, нехорошо или как? А я так стараюсь для тебя, изо всех сил надрываюсь, рулады вывожу, чтобы мое пение тебе понравилось».
И он, освобожденный от моих крепких дружеских объятий, отдуваясь, ответил бы мне: «Да, нет. Что ты. Прекрасно, прекрасно. Только немножко что-то сердце прихватило от радости слышать и видеть тебя! Сейчас, погоди …. Хотя мне твое пение очень понравилось, ей Богу, не вру, нисколько не сомневайся в этом, но давай, помолчим сейчас немного, вспомним с пиететом и торжественностью годы наши золотые».
И он бы даже, хотя и с трудом, но поднялся бы со стула и встал в торжественной стойке, положа руку на сердце, наверное для того, чтобы легко и свободно дышалось, также, как в молодости, и еще потому, наверное, встал, что стеснялся того, что я могу не сдержаться, снова броситься к нему и заключить в крепкие дружеские объятия. А так, когда он встал во весь свой внушительный рост, то мне сложнее будет допрыгнуть до его шеи и снова сжать мертвой хваткой моего дорогого друга в объятиях.
От такого сильного проявления чувств с моей стороны он наверняка боялся обронить скупую мужскую слезу.
По всей видимости радостные воспоминания свободным бурлящим потоком пробегали у Петра перед мысленным взором.
Только после того, как Петр постоял бы немного в торжественном молчании, с его лица медленно сошел бы пунцовый цвет и он явно повеселел бы, наверное, от нахлынувших воспоминаний о нашей совместной счастливой молодости.
Ясно бы мне тогда стало, как он рад-радешенек нашей встрече и я напрасно сомневался. Только почему-то иногда он пугливо озирается по сторонам и вздрагивает, но к нашей встрече это не имеет ни малейшего отношения.
Так что я, думаю, вполне мог бы общаться с Петром и раньше и не прерывать с ним связь, тем более, что, все-таки, не смотря ни на какие мои фантазии, похожие на настоящие, без прикрас, триллеры, я, в глубине души, уверен, что он хорошо ко мне относится, как и я к нему.
Глава 21
Сидел бы я тогда, минимум раз в неделю, чаще вряд ли получилось бы, у него на кухне и чай дул, закусывая какими-нибудь вкуснейшими конфетами, водятся у него, наверное, такие; вон, хоромы какие себе барские приобрел, а мне на корочку хлеба не хватает, шучу конечно.
Я питаюсь полноценно, полнокровно, витаминов достаточно, а вот что-то другое купить, на это, точно денег не хватает. Преувеличиваю, как всегда. Но мой бюджет до бюджета Петра явно не дотягивает и не дотянет никогда и ни при каких обстоятельствах, нужно это признать. Способностей деловых у меня нет таких, как у него, да и определенных черт характера, но, как говорится, я силен в другом.
А в чём другом я силен? Непонятно.
У большинства людей моего возраста имеется какое-нибудь конкретное дело и компетенции в его исполнении и все в глубине души этим безудержно хвалятся и все это неудержимое бахвальство и спесь, в конечном итоге, выскальзывает, выплескивается наружу и сказывается на особо чувствительных личностях. Все, кого не возьми, в кого не ткни пальцем, ходят надутые и важные в своей значительности от того, что они знают и умеют; одни только особо умные люди не выпячивают свою значимость и умения в своей работе, так как понимают, что они – не Боги и всегда найдутся люди и поумнее их и более компетентные в своей работе, если не прямо в данный момент времени, то потом, спустя какое-то время.
А у меня и дела-то никакого конкретного нет; так, одни теории и благие пожелания, пора бы мне уже и повзрослеть, а не гоняться за химерами.
Каждому человеку необходимо осознавать свою значимость, да и нужность, конечно, иначе дело - швах. Всё, поник человек и уже не цветет всеми цветами радуги и не пахнет всеми ароматами цветов.
Я не отрицаю тех достоинств, которые мне дала Природа, но в данный момент времени они мне ничего радостного, позитивного не приносят или я сам не могу этими достоинствами воспользоваться.
Я все время в этой жизни пытаюсь брести куда-то вперед, наощупь, в тумане, окружающем меня, но получается, что я все время, потеряв ориентиры, топчусь где-то в пределах одного замкнутого заколдованного круга или даже, парадоксальным образом, двигаюсь в обратном направлении, от лучшего к худшему, и далее - к еще более худшему.
Наверное, во многом все эти проблемы – от рассуждений, накопленных знаний и опыта, который становится все более негативным, и стираются черты естественного душевного позитива от простого существования своим внутренним миром без всяких рассуждений и выводов.
Вот и я, как только меня к стенке приперло, вспомнил про Петра и сразу же, скоренько, сюда прибежал, высунув язык, и встал на задние лапки.
Да, нет; что это я такое говорю: «На задние лапки!». Неужели я и на задних лапках? Не может быть.
А вообще-то - Хрен его знает. Все возможно в этом мире, а тем более у одного отдельно взятого человека, такого, как я. Вероятно так оно и есть. Не стоит сильно обольщаться.
Ладно, опять я в пространные рассуждения ударился, потянуло меня куда-то в сторону, не туда куда
