Осень любви
Не знаю, какой может быть наша последняя встреча. Это будет в октябре, я так решила. И это будет под каштаном на тропинке. Может быть, это всего лишь какие-то вздохи под луной и пожатие руки в последний раз, перед тем, как разойтись навечно? Папа сказал, что придется продать дом. В нем жить невозможно. Трещины пошли от фундамента. Не хочу. Хочется умереть. А что если пофантазировать на эту тему? Включить сюда вечный пробел, неизвестно откуда возникающий на слова «если», как будто желающий превратить его в «когда»?
Всеми фибрами души я стеснялась, я человек, который может говорить все что угодно, доколе это не коснется моей этой самой души, моей свободы, моей любви, моего Я. А нынче я говорила сама с собой, я открыла книжку, взглянула на страницу и задумчиво произнесла: «Ну что, поговорим?» Я вложила в книжку его фотографию и задумчиво смотрела. Нет. Не могу. Зачем я тебя повстречала? Можно отмотать назад и вернуть все в исходную точку. Когда меня еще на свете не было и тебя еще не было. Потом появился ты. А затем я. Но мы не встретились. Ты остался в Африке. Твой папа там бы стал президентом африканской страны. Ты бы стал сыном президента. Я к вам зачем-то приехала. Не знаю зачем. Рисовать с натуры. Там встретила тебя.
И тогда мой дом бы устоял. И тогда мы были бы счастливы. Нет. Как выплакать свою боль?
Достаточно лишь потерять зубы, ухватившись за цепь, достаточно лишь утереть вытекшую из левого глаза слезу – насовсем, навсегда, последнюю, жалостливую, о себе – не о нас, о себе – в память о своих непролитых слезах, невыраженных мыслях, невыскандаленных ссорах. Или мои? Или твои? в общем, мне проще приписать все себе, вынести на публику, чтобы показаться бедной, несчастной, никому не нужной жертвой. Да, наверное, так. Наверное, я все же ухожу в полнейшее дерьмо от жизни. И ухожу от тебя. Этот текст был написан весной и с тех пор повторен еще несколько раз практически слово в слово. Модели поведения неизменны, в этом моя погибель. Сегодня мой сон был особенно невообразим. Я даже несколько теряюсь, так как то, что там происходило, сложно подвести даже и под сон.
В сентябре я вновь привыкаю ходить по земле и подшиваю прозрачными нитями дымчатые подолы небесных юбок. Рачительные хозяйки метут из-под потолка паутину, намывают окна на всю долгую зиму вперед и проверяют разноцветье на полках в кладовке, там у них спрятаны выкраденные у лета ягоды, фрукты и овощи. Они доживут до весны. Я барабаню по столешнице и воображаю, каким хрустким и холодным на вкус было бы вон то красное-прекрасное яблочко в поредевшей листве за окном.
Я и раньше занималась составлением картин из цветов и хранила. А теперь. Я сама стала сухостоем, икебаной недоростком, сорняком, чертополохом, борщевиком Конаковским. Сжечь меня как мусор. Интересно, а какая температура в крематории, когда там сжигают в пепел, чтоб потом рассеять по ветру. Я завещаю рассеять мой пепел по ветру на Волге. Так ему и скажу. Будешь дышать моим воздухом с моим пеплом, пока у тебя не запершит в горле и ты не задохнешься, как я задыхаюсь без тебя. Где-то я помню эту фразу: «Ты прах и в прах возвратишься». По-моему, это в Библии написано. Надо быть начитанной и поддерживать беседу. Дени такой эрудированный, наизусть знает все истории библейские, говорит – это у нас фамильное от деда. Дед ему читал Библию. Мне нравятся сюжеты из Библии, но я их не рисую. Я их разглядываю. Особенно гравюры Дюрера люблю рассматривать по Библии. Второй день весны лучше. На обратной дороге попросила папу «обогнать дождь». Он обогнал, какими-то хитрыми путями обошел тучи, и я не промокла, выходя из машины. Знакомые лица, старинный дом и коридоры. То ли библиотека, то ли больница, то ли чей-то дом-музей. Потертый лаковый коричневый пол чист. Деревянные белые тумбы, двери со стеклянными витражами. Зачем-то я туда вернулась.
Октябрьским поздним вечером лист каштана прилип к моему окну. Прилип прочно – к немытому с весны оконному стеклу. Теперь мое окно было мокрым от дождя. Тверская пыль и конаковская грязь, незаметные посуху, теперь стекали вниз, к карнизу, смешавшись с дождевой водой. Вода шумела, билась в оконные стекла моего дома с красной крышей. Лист каштана щеками прижимался к блестящей мокрой поверхности стекла всем своим тонким туловищем с мускулистыми прожилками. Он как будто прощался с домом и с красной крышей. Зелеными пятнами-глазами на пяти желтых в прожилках лицах – пятен было ровно пять, по числу лиц – листьев они были одинаковыми и размещались четко по краям – словно «очки» на перьях из павлиньих хвостов. За стеклом моя комната, в ней много предметов, которые лист каштана никогда не видел, отстоя на приличном расстоянии от моего дома с красной крышей. Он и прежде видел мерцающие прямоугольники моих окон в бело-серых рамах. Прямоугольники были уютные и манящие, подцвеченные драпировками штор. Некоторые имели опрятный вид, и лист каштана не очень-то интересовался обитателями и по совместительству хозяевами этих прямоугольников.
Сегодня из комнаты со множеством предметов лился мягкий махровый лимонный свет, подсвеченный беззвездной октябрьской ночью. В комнате, помимо предметов, сидела одинокая девушка. Это я. Прямо перед зелеными пятнами-глазами листа каштана лежала пухлая розовая книга, на ее обложке под золочеными буквами названия картинно целовалась парочка: она в синем платье, волосы неестественно желтого цвета рассыпаны по плечам, он – с могучей грудью. Махровый лимонный прямоугольник, на котором распластался лист каштана, исчез, и лист очутился в темноте, напротив дерева, на котором родился и прожил свою недолгую и скучноватую жизнь. Зеленые глаза-пятна то и дело заливала холодная вода, изливавшаяся с черного октябрьского неба. Лист каштана усиленно пытался разглядеть в этой холодной скользкой бездне розовую обложку с девушкой. Но вместо этого видел только отражение уличного фонаря в холодном, как лед, стекле.
Октябрь на даче наполнен смыслом жизни, если это твой собственный дом с красной крышей и у тебя собственное пространство. Тогда даже каштановый лист для тебя – это история вселенной. Это ассоциации темно-зеленых каштановых почек с резким запахом ранней весны, это эпопея распускающейся гирлянды каштановых цветков и листьев, пахнущих весной и небом. Ты чувствуешь зародыш в цветках и твердую каштанную стать, пока он зреет изнутри, встает на дыбы, трещит, вылупляется, каштанеет от натуги.
Изнутри его питает энергия созревания, зеленая кожура лопается, и во всей красоте каштановой он является зрелый, совершеннолетний. Ты берешь его глянец в руки, проводишь пальцем. Каштан тебе благодарен за твои прикосновения. Потом был очередной порыв ветра, очень сильный. Стало очень холодно и сухо. Лист каштана качнулся, расправил пять листьев-лиц и, качаясь, полетел вниз. Коснувшись земли, почувствовал, что стало холодно. Такого он еще ни разу за свою недолгую жизнь не видел и не ощущал. Утро пришло хмурое. С неба сеялась изморозь. Лист каштана холодный лежал на земле. Его зеленые пятна-глаза смотрели вверх. Он думал о том, что видел накануне ночью, вспоминал холодное и грязное стекло, из которого лился махровый лимонный свет, и это было замечательно, хоть рама прямоугольника не была белоснежной, как не было и уютной драпировки. Вспомнил обложку, на которой целовались двое. Ему стало еще холоднее. Хотелось назад. Наверх. Снова пришла ночь. Дождя не было, но холод не отпускал. Лист каштана лежал на земле, в компании с другими такими же листьями.
Ему по-прежнему хотелось наверх, к лимонному прямоугольнику. Земля была неприветливой, вязкой, листья падали и падали. Ветер шуршал в оголяющихся ветвях деревьев, сметая с них все новые листья, так что деревья напоминали ту женщину с обложки, с растрепанными, очень желтыми волосами. И чем больше лист каштана думал, чем дольше лежал он на холодной земле, тем быстрее и быстрее летел он – летел наверх. А наверху было тепло, светился лимонный махровый прямоугольник, а парочка на розовой обложке обернулась.
Две руки взлетели, махнули листу каштана. И опустились. Утром над причалом кружили стаи птиц и роняли свой пух к моим ногам. Приехал папа и сказал, что мне сегодня надо собирать вещи. Дом в аварийном состоянии, и чтоб я не мешкала, а то в любой момент дом рухнет на голову. Неужели это все? А как хорошо все начиналось. Начиналось с ангелов. Я летала вместе с ангелами белокрылыми. Первый раз я увидела ангела в шесть лет. Мы всей семьей были на Волге в шаге друг от друга, и даже папа, который не любит воду, рядом, в двух шагах стоял. Только они смотрели не на меня, а на Сергея, как он ныряет, а я начала тонуть. Молча и без звука, без барахтанья, так как это второе лето, когда я научилась плавать и нырять.
Просто опустилась на дно и начала задыхаться. Белокрылый ангел взял мою руку и легко вынул из воды. Я пыталась заглянуть ему в глаза и спросить его имя, но он так же быстро исчез, как и появился. Я до смерти перепугала маму и папу, так как они меня не видели двадцать секунд и переполошились. Но ни папа, ни мама меня не спасали, меня спас ангел. С тех пор мне ангел являлся еще дважды наяву. И во сне я с ним подружилась и даже успела разглядеть его лицо. Лицо у него женственное и тонкое, четкое, одухотворенное, юное.
[justify]На вид не более семнадцати лет, но ведь у них нет возраста и пола. Они бесполые существа, но мне очень хотелось, чтоб у него был пол. Потому что бесполое существо — это гермафродитное
