Свет его глаз проникал в меня. Борис любил мои волосы. Он стал первым мужчиной. Которому я целовала лицо. Я никогда не целовала лицо Валере. А уж тем более второму мужу. Борис переставал дышать когда я касалась его своими губами. Писал мне об этом потом. Я водила губами по его бровям. По его глазам. Борис погрузился в моё русское обаяние. Pусский мир светлый. Нам было светло от наших чувств. Борис утонул во мне. А я в нём. Меня любил такой великан. Взгляда которого побаивалась команда корабля. A со мной oн затихал как ребёнок.
***
Мы с Борисом оказались в плену наших чувств. Мы понимали что расстанемся через несколько дней. Но не хотели в это верить. Нам казалось это просто невозможным. Борис всё крепче обнимал меня. Я конечно загрустила. Ближе к Куйбышеву стало холоднее. У меня на шее был уже пуховый платок. Мы не заметили как прошли следующие два дня. Запомнила только что после Волгограда и до самого нашего расставания не было солнечных дней. Утром 25-го октября Борис согласно графика пришвартовал наш теплоход к речному вокзалу Куйбышева. Туристы сошли на берег. Экипаж приступил к уборке теплохода. Вечером с новыми туристами мы уходили в Ульяновск. Всегда после каждого длинного круиза теплоход совершал короткие двухдневные рейсы в Ульяновск. Это красивый маршрут проходил вдоль Жигулёвских гор. Теплоход заходил в шлюзы Волжской ГЭС. А потом шёл до Ульяновска по Волжскому водохранилищу. За огромные размеры его ещё называют Волжским морем.
Мы простояли в Ульяновске почти весь день. Туристы ушли на экскурсии. Надо сказать душевные силы начали покидать меня. Решила выйти в город. Борис нёс дневную вахту. Дал мне в сопровождение третьего штурмана Виктора Юрьевича. С ним мы ходили по Ульяновску. Наступил вечер. Теплоход отошёл от причала речного вокзала Ульяновска. Взял курс на Куйбышев. Туристический сезон заканчивался. Это был последний рейс с туристами. Потом теплоход уйдёт на зимовку в Астрахань. Это был и последний наш с Борисом вечер. Я попросила его в этот последний вечер одеть форму. Полную форму. Я ведь влюбилась и в его профессию тоже. До этого видела его только в рубашке с отличительными знаками первого помощника капитана.
Он неизбежно наступил. Наш последний вечер. От радиорубки до моей каюты всего два шага. Я вышла из рубки и не дошла до двери своей каюты. Застыла просто. По сверкающему огнями коридору шлюпочной палубы. По ковровой дорожке. В парадной форме ко мне шёл Борис Вячеславович. Мой Капитан. Он одел не только парадную форму. Но и фуражку. Казалось ей он задевает потолок. Борису очень шла чёрная, с отделкой из золотой тесьмы, речная форма. По нескончаемому длинному коридору Борис шёл уверенным чётким шагом. Как то даже отчаянно. Китель был растёгнут. Таким я его и запомнила. Красивым. Высоким. Неотразимым. Спешащим ко мне.
Я не помню как мы обнялись. Не помню что мы сказали друг другу. По моему мы и не дышали даже. Я укнулась в его китель. Он был немного колючим. Со множеством золочённых пуговиц. В первый раз Борис обнимал меня открыто. Не обращая внимания на то что нас могли увидеть его подчинённые. Не знаю как он объяснял команде почему так торжественно оделся. Хотя думаю все уже догадывалась о наших отношениях. Это конечно была не простaя демонстрация парадной формы. В тот вечер Борис показал мне что я для него уже много значу. Что он не побоится изменить свою жизнь. Не побоится принять решение. На виду у всех мы пошли в его каюту. Вместе. В первый раз вместе. Как бы на его территорию. В этот вечер я не могла отказать Борису в этом. До этого старалась обходить даже полубу на которой он жил.
В этот вечер я одела свой самый красивый наряд. Мой немец привёз мне из ФРГ черный с серебром трикотаж люрекс. В одном из лучших ателье Куйбышева мне сшили из него костюм. Вечернее платье на бретельках. В нём я на первой фотографии. И распахивающийся двухбортный блузон на завязках. Особую форму блузону придавали подплечки. Низ платья был скроен по особому. Четыре вытянутых треугольника были сшиты в два. Впереди и со спины получалось по удлинённому треугольнику. Со швом посередине. Понятно что по бокам получались тоже два треугольника. А они уже были пустыми. Без ткани. Этот костюм нельзя было носить без колготок. Сбоку ноги были открыты. До колен. Никаких ляшек видно не было. Но в то время и такая длина считалась не совсем скромной. Фасон я выбрала в немецком каталоге. Ткань люрекс была не подшита. А обверложена. Поэтому края ткани шли волнами. На фотографии я в одном платье. Специально для Бориса. Он хотел видеть мои плечи. А в тот вечер одела его вместе с блузоном.
Я в первый раз увидела каюту Бориса. Она была большая. Состояла из двух комнат. Был накрыт стол. Шампанское. Балык. Мы с Борисом сели не рядом. По разные стороны. Что бы смотреть друг другу в глаза. К шампанскому не притронулись. К еде и подавно. Пришёл Виктор Юрьевич. Нам было уже не просто. Мы смотрели друг на друга не отрываясь. Наверное выглядели совсем глупо. Виктор Юрьевич сидел в шоке. И кажется немного завидовал нам. Cказал. Вы что делаете. Подумайте о детях. Голос третьего штурмана не вразумил нас. Прозвучал далёким эхом. Раньше в глазах Бориса я видела только теплоту и свет. А сейчас в них стояла боль. Как и в моих. Борис бессилен был что либо изменить. Наступала неизбежность. Мы расставались.
Мы простились с Борисом ночью. Посчитали так будет лучше. Потому что мой немец всегда приходил встречать меня. Всегда с букетом цветов. В наш последний вечер мы с Борисом приняли серьёзное решение. Не расставаться. Остаться вместе. Мы договорились встретиться через два месяца. В Горьком. Там жили его родители. Там он учился в речном институте. Вернее заканчивал его. В январе у Бориса была сессия. Мы должны были прожить в Горьком целый месяц. Не прячась ни от кого. Борис хотел что бы я забеременела. И родила ему ребёнка. Он будет просить меня об этом со слезами. Я не решусь. Не поеду навстречу своему Счастью. В январе я буду проезжать Горький на туристическом поезде. Одиноко буду стоять в холодном тамбуре вагона. И плакать.
27-ое октября 1988-го года я запомню на всю жизнь. Утром мы пришли в Куйбышев. Борис пришвартовал корабль к причалу речного вокзала. Я проводила туристов. Собрала вещи. Отдала радисту ключи от радиорубки. Борис нёс утреннюю вахту. По уставу он не имеет права отлучаться с вахты. Мой немец где то задержался. Я решила не ждать его. Направилась к выходу. И тут ко мне в каюту заходит Борис. А через мгновение Георг. Вот такая немая сцена. Не знаю откуда у меня появились силы. Я взяла ситуацию в свои руки. Всё могло закончиться плохо. Борис не уходил. Я испугалась не за мужа. За Бориса. Остановила его взглядом. Говорю немцу. Это Борис Вячеславович. Он принёс мне магнитофон. И Борис ушёл. А мы с Георгом поехали домой. Я конечно обидела Бориса своим строгим взглядом. Я никогда так на него не смотрела. Ну что же мне было делать. Ждать когда они подерутся.
Это было утром. Через несколько часов примерно в обед к нам домой приехала Лидия Георгиевна Иванова. Та самая неиграющая баянистка c которой я работала на теплоходе "Сергей Кучкин". Лидия Георгиевна жила в соседнем микрорайоне. Я удивилась. Зачем она приехала. Оказывается Борис поднял всех на ноги. Всё наше Бюро путешествий и экскурсий. И через них вышел на Лидию Георгиевну. А у неё дома телефон. Борис просил меня приехать к нему. Очень просил. Что мне оставалось делать. Почему Борис заставил так рисковать меня в последние дня. Он хотел разлома моей семьи. А я его нет. Я никогда не хотела что бы его сын рос без отца.
Немец забеспокоился. Но не пустить меня он не мог. В нашей семье всё всегда решала я. Помню что то ему объяснила. Сказала что там на теплоходе нужно ещё передать какие то дела. Взяла такси и поехала на речной вокзал. Я не знала что вслед за мной поехал и Георг. Но не такси, а на городском транспорте. Этого времени хватило. Что бы мы с Борисом не пересеклись с ним. Прихожу на теплоход. Меня встречает Виктор Юрьевич. Говорит что Борису Вячеславовичу очень плохо. Ему обязательно надо меня видеть. Главное Борис выпил. Чего с ним никогда не случалось. По видимому Борис переживал примерно то, что я в Астрахани. Когда увидела на причале его жену. Ему было плохо как и мне тогда. Я не узнала Бориса. От вчерaшней выправки не осталось и следа. Таким растерянным я его никогда не видела. У меня сжалось сердце.
Мы взялись за руки. Поднялись в город. У речного вокзала в старом городе Самары много улочек со старинными купеческими домами. Мы зашли во двор одного из домов. Прижались друг к другу. Впервые мы с Борисом обнимались и целовались среди бела дня. Николаев плакал. Этот великан, сильный человек, который управляет кораблём и экипажем, стоял передо мной и плакал. Я тоже плакала. Мы долго стояли в этом дворе. Пока Борис не пришёл в себя хоть немного. В этом дворе он сказал мне всё. Что не хочет возвращаться в Астрахань. Говорил что ему очень жалко своего сына. Иначе бы он давно ушёл из семьи. Просил что бы я родила ему ребёнка. Он считал что ребёнок свяжет нас.
Мы попрощались ещё раз. На речной вокзал Борис вернулся один. Без меня. Я не согласилась пойти с ним. И правильно сделала. Немец несколько раз приходил на теплоход. Искал нас. Не нашёл. Самарские улочки укрыли нас с Борисом. Надёжно укрыли. Через 30 лет на спутниковых снимках Satellit я найду этот двор но улице Пионерской. Узнаю его. Судьба подарила нам с Борисом ещё несколько часов. Смягчила боль расставания.
Судьба подарила мне возможность и проводить своего Капитана. Утром я снова приехала на речной вокзал. Для меня наступили самые тяжёлые минуты. В первый раз я Cама провожала теплоход. "Денис Давыдов"отправлялся на зимнюю стоянку. Пустым. Без туристов. Мне было очень тяжело смотреть как теплоход отходит от причала. Наш с Борисом теплоход. Тихо. Не звучит музыка. Не звучит моё объявление: "Уважаемые товарищи туристы! Желаем Всем счастливого пути!". Я стояла на холодном осеннем ветру. Смотрела вслед уходящему теплоходу. Я долго стояла на причале. Пока корабль не скрылся из виду. Обессилила совсем. Я проводила свою Любовь. Как окажется навсегда. Я очень рисковала в тот день. Но не приехать не могла.
Когда я слышу песню "Разлука" из фильма "Гардемарины, вперёд" у меня замирает сердце. "Ты запоешь свою тоску... летя во тьму Oдин. А я Oдна заплачу песню старую... Разлука-вот извечный враг российских грез... Не расслышать... Ни наших слез. Ни слов о помощи... Какой беде из века в век обречены. Какой нужде мы платим дань прощаясь с милыми... Быть может нам не размыкать счастливых рук... И вот судьба разбита вдруг... О версты встречные...".
Мы будем очень тосковать друг о друге. От переживаний я буду испытывать физическую боль. Междугородние переговоры и письма до востребования не помогали. Борис хотел слышать мой голос. Я лишь
