Которую оберегал. Извозил в грязи. Заразил венерической инфекцией. Думаю каждый день он ощущал себя ничтожеством. Но делал вид. Что ничего особенного не произошло. Нет произошло. Путёвки на теплоходные маршруты в советское время получали лучшие заслуженные люди. А Николаев развёл на своём белоснежном теплоходе ГРЯЗЬ. В результате оказался не среди лучших людей. А на ржавом корыте с капустой и арбузами. Я сразу вспомнила Виктора Юрьевича. Третий штурман знал Бориса лучше меня. В самом начале когда Борис начал ко мне клеиться. Третий штурман предупреждал меня. Ну что ты Любовь Ивановна … Eврей…. Я вспомнила что теплоход "Денис Давыдов" называли еврейским. А значит грязным.
Теперь думаю хорошо что так случилось. Эта инфекция остановила меня. Я не захотела изменить свою судьбу. Мы рисковали семьями, детьми. Сломать всё можно быстро. Построить новое счастье на несчастье других нельзя. И я осталась дома. Той зимой я нашла в себе силы "переболеть" этим. И дала себе слово никогда больше не давать волю своим чувствам. Но грустить, переживать я буду всю жизнь. Это своё звёздное счастье я получила в первый и последний раз. Перед очень тяжёлым испытанием. Переездом в Германию.
Я Бориса давно простила. Так получилось. Что его за меня наказала Волга. Великая русская река изгнала его. Он сел на мель. И не только на волжскую. Он сел на Мель своей Жизни. Николаев слетел с белоснежного теплохода раз и навсегда. Символично что это произошло на нижегородской земле. Не сомневаюсь что Борис помнит меня всю жизнь. Не думаю что с ним случился ещё один Волжский роман.
Я не корю. Hи себя. Ни свою женскую судьбу. Я любила Бориса. Он был моим Капитаном. Им и остался. Воспоминания о Борисе мешали мне жить. Но делали меня счастливой. Наши отношения не были простым романом. Потому их и хватило на всю жизнь. Мы встречались тайком. Настоящие чувства не выставляют на показ. Только так иx и можно сберечь. Наши часы... наши минуты... наши мгновения достались нам дорогой ценой. Наши чувства оказались спресованны. Нехваткой времени. Несвободой.
***
Мы стретимся с Борисом через полгода. В конце мая 1989-го года. Мне предложат теплоходный маршрут Куйбышев-Ленинград-Кижи-Куйбышев-Астрахань-Куйбышев. И конечно на теплоходе "Денис Давыдов". Маршруты на Ленинград особенные. Считаются блатными. Путёвки дорогие. Как правило распределяются среди своих. Я увидела в числе туристов не ветеранов войны и передовиков производства. А куйбышевскую элитную тусовку. У меня не было настроения организовывать для них тематические мероприятия. Mне не хотелось особенно стараться. Я сведу свою работу на нет. Ограничусь чтением путевой информации. И вообще все три недели буду пребывать в растрёпанных чувствах. Что называется. Это очень удивит начальника маршрута. Вернее начальницу. Профессора математики. Когда на борту ветераны войны и передовики производства. Атмосфера на теплоходе совсем другая. Лица у людей светлые. Все улыбаются друг другу. Рассказывают какие то истории. Знакомятся друг с другом. А здесь я увидела одни косые оценивающие взгляды. Всё таки еврейский теплоход и блатные туристы это Перебор.
Мне дали маршрут от которого я не могла отказаться. За свою работу в Куйбышевском бюро путешествий и экскурсий мы получали копейки. Поэтому нам разрешалось брать с собой в путешествие одного человека. В свою каюту. Он обеспечивался бесплатным питанием в ресторане. Как и все туристы. Маршрут в Ленинград с заходом в Кижи или на Валаам планируется не часто. Второй такой возможности могло не быть. У меня не было выбора. Я хотела показать Лене пригородные дворцы-музеи Ленинграда. И конечно деревянное зодчество Руси. Ведь дедушка и прадедушка у Лены были мастерами по дереву. Хотела показать завораживающую дикую природу Карелии. Маршрут проходит через Белое, Онежское и Ладожское озёра. На этих озёрах-морях можно попасть в самый настоящий шторм. Испытать самую настоящую корабельную качку. В школе ещё шли занятия. Учебный год не закончился. Но Любовь Александровна разрешила нам ехать. Нас ждал Волго Балтийский водный путь. Я тогда ещё не буду знать что наш маршрут проходит по любимым местам Алексея Балабанова. Природой Русского Севера я буду любоваться с борта теплохода. А Балабанов жил этой природой.
Этот последний наш с Борисом теплоходный маршрут будет длиться три недели. Как и первый. Считаю что на этот маршрут меня поставили специально. Тамара Николаевна, давняя подружка Бориса постаралась. Могли поставить на другой теплоход. Думаю за зиму слухи о наших отношениях распространились. Видимо все заметили поведение Бориса. И дома и на работе. Этот маршрут как бы должен был показать что между нами ничего нет. И не было. И что это всё только слухи. Результат у этих организаторов окажется плачевным.
Мы с Борисом посадим на мель наш теплоход. Вернее он посадит. На обратном пути. У Горького. На виду у всего горьковского речного начальства. "Денис Давыдов" будут стаскивать с мели буксирами. Ровно девять часов будут стаскивать. Туристы будут недовольны задержкой. Борису придётся нагонять время. Как это было. За двадцать минут до конца своей утренней вахты Борис оставит капитанскую рубку на неопытного рулевого. И придёт ко мне в радиорубку. ПОГОВОРИТЬ. Борис плотно закроет за собой дверь радиорубки. Мы окажемся на крохотном пятачке. Oн ничего не успеет сказать мне. Hас тряхнёт. ВМЕСТЕ тряхнёт.
"Денис Давыдов" наскочит на мель. Стометровая махина водоизмещением полторы тысячи тонн врежется в грунт. С грузом, пассажирами и полными запасами. Борис пулей вылетит от меня. Главный Коммунист корабля соврёт. Не скажет правды. Что находился у меня в это время. Он скажет что ходил в туалет. Что у него сильно заболел живот. Понятно что ему не поверят. Я конечно Бориса не выдам. Испугаюсь за ребёнка. Хорошо всё обошлось. Все девять часов я делала объявления. Просила туристов оставаться в каютах. Во избежание наклона судна. Борис умело и профессионально прошёл весь Волго-Балтийский водный путь. Два раза прошёл. Туда и назад. Это очень сложный маршрут. Реки узкие. Бесконечные шлюзы. И умудрился сесть на мель посередине Волги. Нет сомнений. Бориса наказала Волга. За меня наказала. Перед моим Днём рождения. Я так и не узнаю зачем он приходил.
***
23-го мая 1989-го года я пришла уже HE на наш с Борисом теплоход. За 24 дня речного круиза мы встретимся три раза. И это будут нехорошие встречи. Все три. Два раза мы встретимся в его каюте. Третий раз в моей радиорубке. Последняя встреча лишит Бориса и теплохода и Волги.
Соглашаясь на этот маршрут я понимала как мне будет сложно. Для себя я всё решила. Ещё зимой. Когда не простила Бориса. Между нами уже ничего не могло быть. Но я знала Бориса. Знала что он всё равно будет меня добиваться. Нашла простой выход. Я обезобразила себя. Внешне. Что бы его отвернуло от меня. Что бы он не узнал во мне Любовь Ивановну. Которую он любил. Я выкрасила себе волосы. Вернее сожгла. Перекисью. Получилось жутко.
В своей жизни я два раза красила волосы перекисью. И всегда когда мне было плохо. Я страшно не люблю крашенных блондинок. Советская краска-перекись сильно безобразила женщин. Её я и выбрала. Первый раз в Якутии. Когда оформила развод с Валерой. Ему очень не нравилось. Потому и покрасилась. Что не нравилось. Он не хотел уходить из моей квартиры. Несколько месяцев смотрел на меня крашенную. Мне хотелось не нравиться Валере. Свои лучшие молодые годы я из кожи лезла. Что бы нравиться Кузнецову. А теперь он должен был просто уйти. И запомнить меня чужой. Это я предложила и Борису. Я знала что ему нравились мои волосы до плеч. Больше он их не увидит. До этого я лишь слегка высветляла челку. Теперь меня было не узнать. Я обесцветила свои красивые волосы полностью. И сделала химию. Чтобы укоротить длину волос. Ужаснулась конечно когда увидела себя в зеркало. Хотела что бы и Борис ужаснулся.
С одеждой тоже самое. Я не взяла с собой ни одной заграничной тряпки в которых меня видел Борис. Мой Капитан должен был забыть как я выглядела той осенью. Счастливой для нас осенью. Я вырядилась в тряпки которые купила во время весенней туристической поездки во Львов. И сшила себе строгий костюм. Из серо-синей шерсти в клетку. Носила его с синей рубашкой. Костюм состоял из юбки и закрытой жилетки без пуговиц. Закрывал меня наглухо. Как защитный панцирь. Смотрелся на мне неплохо. Единственный недостаток. Ткань была колючей на ощупь.
Мы снова пошли на север. Вечером Борис не пришёл ко мне в радиорубку. Как тогда в первый раз. Он мне позвонил. Сказал что ждёт меня вечером у себя. Отказываться было бесполезно. Он бы пришёл за мной. В этот наш первый и последний вечер я откажу Борису. Во всем откажу. Сделаю это с издёвкой. Считаю что он её заслужил. Я приду к нему запакованная с ног до головы. В этом своём серо-синем колючем костюме. Посмотрю на него КОЛЮЧИМ взглядом серо-голубых глаз. Всё ещё любимых им глаз. Борис помрачнеет. Но промолчит. Мы выключим свет. Пройдём во вторую комнату каюты. В которой я никогда не была. И хорошо что не была. Я увижу разложенный диван. Он занимал всю комнату. Смотрелся огромным топчаном. Был застелен каким то выцветшим не свежим покрывалом. Через щели деревянных жалюзей с палубы в комнату проникал слабый свет.
У меня появится чувство брезгливости. Я представлю себе со сколькими женщинами он переспал на этом топчане. Прежде чем получить себе венерическую инфекцию. Здесь же он спал с женой. По быстрому. Во время захода теплохода в Астрахань. Ну примерно как Никита Михалков с Людмилой Гурченко в фильме "Вокзал для двоих". Во время стоянки поезда. Не смотря на чувство брезгливости я согласилась прилечь на этот топчан. Одетая. Борис тоже не раздевался. Он ждал моего решения. Борис всё ещё был мне не чужим. Но уже не своим. Мы даже не целовались. Просто лежали рядом. Смотрели не друг на друга. А в темноту перед собой. Которую пробивал слабый свет палубного освещения. Борис слегка обнял меня. Эти холодные мгновения станут последними. "Ты хочешь... что бы я снова заболела... Я тебе больше не верю". Поднимусь с этого топчана. И уйду. Навсегда. Я знала что оставила Бориса в ужасном состоянии. Одиноко лежащим в темноте. Он любил мой голос. И этот голос сказал ему... что он грязный... что не может даже дотрагиваться до меня. В моей каюте будет мирно спать ребёнок. Не подозревая какие страсти бушуют на корабле.
Моё решение Борису не понравится. Видеть меня. Слышать с утра до вечера мой голос. И снова не иметь права подойти ко мне. Все 24 дня. На виду у всей команды. Ведь все знали о наших отношениях. После этого я просто не узнаю Бориса. В нём проснётся еврей. Начнутся еврейские штучки. Он будет демонстративно вести себя так. Что бы мне было плохо. И больно. Борис понял что потерял меня навсегда. И никогда
