плакала в трубку. И повторяла. Борис... Борис… Борис. Tы меня забыл... ты меня забыл. До этого о сильной безрассудной любви я читала только в книгах. Думаю дело здесь было не только в Борисе. Моя душа, мои чувства вырвались на волжские просторы. Я любила. ЛЮБИЛА. По настоящему любила. Поздняя осень 1988-го года. Люди стояли в длиных очередях. Продукты уже были по талонам. Я ничего не видела вокруг себя. Жила только мыслями о Борисе. Окончательно мы расстанемся с Николаевым лишь через полгода. В середине июня 1989-го года. Расстанемся не по хорошему. Думаю от отчаяния. Что всё заканчивается. После этого я дам себе слово. Никогда больше не влюбляться.
Я писала стихи только тогда, когда любила. Нехитрые строчки стихов рождались сами собой. Долгие годы я скрывала эти стихи. От мужа, от детей. Потому забыла. Помню лишь отдельные строчки. Главное мои стихи прочитали люди. Они были напечатаны в Куйбышевской городской газете "Волжская заря". Значит были неплохими. Если их сразу напечатали. В ноябре 1988-го года. Под моим полным именем и фамилей напечатали. "Ты мой теперь только в песнях. И в мыслях и в снах моих. И в волжской воде холодной. И в горьких кистях рябин... Милые тёплые губы. Дороже роднее нет. Счастье моё хмельное. Жизни моей рассвет". "Осень промозглая серая заполнила всё вокруг. А помнишь была золотая. Наша с тобой мой друг... Помнишь как мы любили... Сердца стучали не в такт... Не так всё у нас... не так... Часы считали до встреч... шёпот прикосновения... всё старались сберечь".
***
БОЛЬ. За сильные красивые чувства надо платить. Знаю точно. Я заплатила своей болью. Пока мы прощались с Борисом, я чувствовала лишь грусть. Сильную грусть. Ведь мы договорились что не расстанемся. Договорились о встрече. Самое ужасное началось когда я проводила теплоход и пришла домой. Если Борис не хотел уходить в Астрахань. Я наоборот. Захотела туда со страшной силой. Туда назад. Под звёздное южное небо. Где нам было так хорошо с ним. От тоски я не находила себе места. Меня сверлила боль. Не могла её ничем унять. Мне всегда хотелось оставаться одной. Наедине со своими мыслями. Со своими воспоминаниями. Георга я совсем не могла видеть. СОВСЕМ. Несколько месяцев. Пока не притупилась боль. Немец испугался. Но вытерпел всё.
Бориса тоже обожгло. Ему было даже труднее чем мне. Потому что он оставался на теплоходе. На нашем с ним теплоходе. Через день к нам опять приехала Лидия Георгиевна. Привезла мне от Бориса телеграфное уведомление о междугородних переговорах. Борис звонил из Волгограда. Они ещё не дошли до Астрахани. Борис рассказывал мне что он тоже не находит себе места. И что ему очень плохо. Он подолгу сидит в моей каюте. И от этого ему ещё хуже. Борис сказал что уже отправил мне письмо. До востребования. Просил меня прислать ему мои фотографии. Я ничего не могла говорить в телефонную трубку. Только твердила... ты меня забыл...ты меня забыл. По щекам ручьём катились слёзы. За 25 дней я привыкла к голосу Бориса. И вдруг его не стало. Междугородние переговоры это что то ужасное. Я понимала что в переговорной кабинке со мной говорит Борис. В то же время начинала чувствовать. Что это уже не совсем мой Борис. Думаю так же думал Борис. Обо мне. Он тоже понимал что я уже не совсем его Любовь Ивановна.
Я пробовала приезжать к причалу речного вокзала. Но там мне становилось ещё хуже. Времена наступали сложные. Стали пропадать продукты из магазинов. Люди в общественном транспорте обсуждали талоны на сахар. А я не понимала что творится вокруг. Какие талоны. Какой сахар. Вечерами со своего балкона смотрела на звёздное небо. Думала где то там в далёкой Астрахани над Борисом светят эти же звёзды. Самое красивое и лучшее мы оставили под южным астраханским небом. Где даже звёзды казались нам ближе. Я проводила Бориса из Куйбышева 27-го октября. А уже 16 ноября мне предложили недельный маршрут на туристическом поезде. В Волгоград. Откуда совсем недавно ушёл "Денис Давыдов". И Борис. Мне очень помогла эта поездка. Встречи с людьми и бесконечная дорога притупляли боль. Я снова оказалсь в дороге. Только теперь смотрела на мир не из рулевой рубки. А из окна вагона. Под стук колёс. Борис прислал мне очень красивое письмо. Полное нежности. Написанное красивым мелким почерком. Он знал что я в поездке на туристическом поезде. Знал что я думаю только о нём. Чувствовал это в своей далёкой Астрахани. Знал что я не живу с немцем.
Борис не умел писать стихов. Прислал несколько строчек из песни "Никто тебя не любит так как я". В этой песне было всё. И моё имя. И наши глаза. И стук наших сердец. И начало его вечерней вахты. Наша с ним жизнь начиналась по расписанию. Ровно в восемь. Песню он немного переделал. Для меня. В ней он называл меня Любимой и Хорошей c большой буквы. Борис не говорил мне этих слов вслух. Я просто знала. Чувствовала каждой клеточкой тела. Что я для него самая хорошая. Самая любимая. "Ну кто тебе сказал что нынче осень. И листья золотые на земле. Ну кто тебе сказал что ровно в восемь. Я не приду любимая к тебе. Никто тебя не любит так как я. Никто не поцелует так как я. Любимая хорошая моя". "И вот стоишь в вагоне у окна. Вокруг тебя чужая сторона. И вспомни ты тогда мои глаза. Любимая хорошая моя". У меня сохранились две любительские фотографии. Я в вагоне туристического поезда. Мои глаза светятся. Горят. По прежнему горят. Не смотря на боль разлуки. Тогда я ещё не знала что настоящая БОЛЬ на меня обрушится чуть позже. Протрезвление наступит совсем скоро.
Борис хранил мои письма и фотографии на теплоходе. А мне негде было хранить его письма. Дороже этих писем для меня ничего не было. Но их нельзя было хранить дома. Потому я их заучивала. Наизусть. В самое первое время я отдала письма Бориса этой самой Лидии Георгиевне. Потом что-то почувствовала. Взяла их у неё обратно. Думаю что Лидия Георгиевна давала читать письма Бориса многим. В том числе начальницам-еврейкам Куйбышевского бюро путешествий и экскурсий. Неиграющая баянистка была там своим человеком.
Любовь Алексеевну я знала несколько лет. С ней мы работали вместе в детском саду. Надёжный человек. Русский. Интеллигентный. Она согласилась взять письма на хранение. В её маленькую квартирку приезжала я что бы подержать в руках дорогие мне конверты. Я не могла без этих писем. Взяла их у Любовь Алексеевны. Снова хранила дома в стенке. Между страниц книг. Но это тоже было довольно рискованно. Любовь Алексеевна видела что я "схожу с ума". Предупредила меня. Порви. Юрка узнает. Убьёт. Моего немца Георга она называла Юркой. С виду немец суровый. Любовь Алексеевна старше меня лет на двадцать. В жизни понимает больше. Потому опасалась за меня. Именно она будет отговаривать меня от поездки в Горький.
Поездку в Горький я считала делом решённым. Я мечтала о ней. Мне было всё равно. Что я скажу Георгу. Что будет с ним. Никакая сила не смогла бы оторвать меня от Бориса. Но такая Сила нашлась. Ей стала венерическая инфекция. Борис сумел обидеть меня. Он просто выбил почву у меня под ногами. Нанёс страшный удар. В спину. Этот удар я посчитала Предательством. Потому не простила. Тогда не простила. Наверное потому что сильно любила. А может потому что сильно страдала. Борис предал наши чувства. Как мне было тяжело без него… Как я хотела его видеть... Я не справилась с обидой. Написала ему очень жёсткое письмо. Очень ЖЁСТКОЕ. Сверхжёсткое. Просила не звонить больше. Не писать. Потом страдала ещё больше. Как итог я не поехала к нему в Горький. И порвала все его письма на мелкие-мелкие кусочки. Конечно не стала выбрасывать их в мусоропровод. Спустила в унитаз.
Мои письма к Борису я выброшу в Волгу. На глазах у Виктора Юрьевича. Через полгода. Когда Борис поведёт себя как еврей. Я знала что Бориса грели мои письма. Попрошу вернуть их. Мои чувства мои переживания мои стихи примет река. Я только достану из конвертов эти мои две фотографии. Сохраню их.
Как это было. Я почувствовал что со мной не всё в порядке. Прошло четыре недели. После того как между нами возникла близость. Можно сказать инкубационный период. Пошла в женскую поликлинику. Вначале врач спросила данные о Борисе. Когда я сказала что он человек ответственный. Секретарь партийной организации экипажа. Вопросы закончились. Больше Борис врача не интересовал. Партийные корочки члена КПСС укрывали надёжно. Не помню как я вышла из здания поликлиники. Как шла до трамвайной остановки. Как не попала под трамвай. Я не услышала шум приближающегося трамвая. Остановка Лесная находится в низине. Как в овражке. Tы не увидишь издалека трамвай. Я тогда вовремя остановилась. На спуске в эту низину. Пропустила этот трамвай. Дождалась следующего. Было темно. Шёл снег. Обычно в эту поликлинику я ходила пешком. В тот вечер у меня не было сил идти.
В руках я держала рецепт. Таблетки назывались Нистатин. Моё заболевание не было серьёзной венерической болезнью. Это была инфекция. Венерическая инфекция. Хорошо что я не спала с немцем всё это время. Но он тоже должен был пить эти таблетки. Как сказала врач. Для профилактики. И немец пил. Молча пил. Четыре недели. Как и я. Георг ни о чём у меня не спрашивал. Понимал что я просто укажу ему на дверь. Я думала что он уйдёт. Сам уйдёт. Хотела остаться одна. Но немец не уходил. Георг видел что я изменилась. Что у меня не простые шашни. А серьёзные дела. Я была в разобранном состоянии. Такое лёгкое помешательство. Я доходила до того что танцевала танго. Одна. На ковре в зале. Мысленно представляла рядом Бориса. Георг сидел в кресле смотрел телевизор. А я видела в этом кресле Бориса. Мне хотелось что бы немец исчез. Меня не интересовала никакая работа. В голове были одни мечты о Борисе. О встрече с ним.
Борис ответил мне как еврей. Написал что заразился от одной туристки. Что заразил свою жену. Потом лечился. Борис посчитал инфекцию недоразумением. На которую не стоило обращать внимания. Он даже не понял. Почему я не смогла его простить. Почему мы не остаёмся вместе. И как можно всё забыть. Он оправдывался. Говорил что не предохранялся потому. Что хотел от меня ребёнка. Хотел чтобы я забеременела. Борис считал меня уже своей. Хотел постояных отношений. Видел что сможет отбить меня у немца. Борис хотел что бы я встречала его теплоходы на берегу. Что бы у нас с ним было постоянное место. Где мы могли не прятаться. Хотел оставаться у меня единственным мужчиной. И этого он хотел больше всего. Чтобы моего немца рядом со мной не было. Борис готов был драться тогда с Георгом. Что бы сломать мою семью. Ему нужно было что бы я осталась одна. У меня обставленная отделанная квартира в большом городе. Лучше чем у него. Я знала что Борис с женой и сыном жил в однокомнатной небольшой квартирке. В доме общежитского типа.
Но случилось что случилось. На мой взгляд Борис был тогда уничтожен. Как мужчина. Не только в моих глазах. В своих тоже. Он свою Любовь Ивановну. Над которой дышал.
